Предел непрерывности

Вечер опускался на университетский городок неспешно, с той ленцой, какая бывает только поздней осенью. Свет фонарей растекался по мокрому асфальту лужами, а пар из университетской котельной цеплялся за голые ветви клёнов и дымил в жёлтых окнах общежития. В одном из них, на третьем этаже, было тихо. Горела только настольная лампа, и янтарный свет её падал на книги, брошенную на стул толстовку и на две фигуры на узкой кровати. Му Цин сидел, прислонившись спиной к стене. Он запрокинул голову, и тёмные волосы рассыпались по подушке чернильными брызгами. На скулах горел румянец, дыхание никак не желало приходить в норму после долгого, тягучего поцелуя. Фэн Синь, не торопясь, словно сытый хищник, водил пальцами по его ключицам, по шее, по груди. — Расслабься. — Я всегда напряжён, когда ты… — начал было Му Цин, но осёкся: чужие пальцы сжали сосок, и слова вырвались хрипом. — Когда я прикасаюсь к тебе? — закончил за него Фэн Синь и провёл языком по краю уха. Му Цина передёрнуло — от затылка до копчика. Чужая рука опустилась ниже и замерла на внутренней стороне бедра. Фэн Синь лениво рисовал круги, каждый раз приближаясь к паху и тут же проходя мимо. Му Цин чувствовал, как кровь отливает от головы и приливает к низу живота, как член твердеет, упираясь в живот, а внутри растекается тягучее, вязкое тепло, похожее на слабость перед обмороком. Ему хотелось, чтобы Фэн Синь коснулся там, — так сильно, что сводило челюсть. Фэн Синь усмехнулся — это чувствовалось вибрацией губ у своей шеи — и наконец взял его в ладонь. Му Цин выдохнул так, будто его долго душили и вдруг отпустили. Движения были медленными, неторопливыми. Фэн Синь сжимал ровно настолько, чтобы дарить наслаждение, но не давать разрядки. Большим пальцем он тёр головку, размазывая смазку, и каждое его движение отдавалось во всём теле Му Цина — от корней волос до пяток. — Фэн Синь… — Что? — Фэн Синь отстранился, чтобы видеть лицо. — Хочешь большего? Он отпустил член, хлопнул Му Цина по бедру и сполз на пол, резким движением подтянув его к краю кровати. Растрёпанный, с горящим взглядом, с улыбкой, за которой всегда стоял вызов. — А давай проверим, — сказал Фэн Синь, проводя ладонями по внутренней стороне бёдер и разводя их шире. — Сколько ты продержишься? Десять минут. Если кончишь раньше — проиграл. Внутри Му Цина холодным азартом разлилась смесь страха и предвкушения. — И что ты хочешь? — Если выиграю я, — Фэн Синь наклонился и медленно провёл языком по головке, отчего Му Цин вздрогнул всем телом, — ты исполнишь одно моё желание. Любое. — А если я? — Тогда я твой раб до конца семестра, — Фэн Синь усмехнулся, и горячее дыхание коснулось влажной кожи. — Буду носить твой рюкзак, подавать кофе в постель, называть «молодым господином»… — Какое желание? — перебил Му Цин. — Завтра устный опрос у Мэй Няньцина, — сказал он медленно, растягивая слова. — Ты будешь отвечать на его вопросы с вибратором внутри. Му Цин замер. Слова доходили до сознания медленно, сквозь густой туман возбуждения. Профессор Мэй Няньцин — гроза всего факультета, строгий, видящий студента насквозь. А тут — полная аудитория и Фэн Синь, который будет следить за каждой дрожью в его голосе. — Слабо? — в голосе Фэн Синя был чистый, незамутнённый вызов. — Ты же всегда говоришь, что твой контроль лучше моего. Докажи. Он снова наклонился, но не взял в рот. Губы коснулись внутренней стороны бедра — нежно, почти невесомо, дьявольски интимно, — затем ниже, к колену, и обратно вверх, к паху, но снова мимо. — Или ты боишься, что не сможешь? Му Цин стиснул челюсть. Он понимал: его провоцируют. Знают, что он не отступит. Выбрали самый уязвимый момент — когда тело уже на грани, а разум затуманен желанием. И всё же. — Идёт, — выдохнул он. — Десять минут. — Тогда время пошло. Фэн Синь достал телефон, поставил таймер и положил на кровать так, чтобы Му Цин видел. Фэн Синь не торопился, растягивая удовольствие. И тут не понятно, чьё именно. Сжимал любимые бёдра, губы и язык скользили по внутренней стороне, покусывали нежную кожу. Пальцы массировали ягодицы, приближались к анусу — и каждый раз отступали. — Две минуты, — дыхание коснулось головки. Му Цин закусил губу до крови, когда Фэн Синь всё же взял в рот — неглубоко, только головку. Языком обводил венец, посасывал, дразнил. Пальцы гладили бёдра, живот, грудь — всюду, создавая непрерывный, сводящий с ума поток. — Три минуты. Он взял глубже, и Му Цин выгнулся, вцепившись ему в волосы. Фэн Синь сразу же отстранился и медленно провёл языком по всей длине — от основания до головки, — а потом снова взял в рот, быстрее, глубже. Одной рукой он сжимал основание, не давая разрядке наступить. — Пять. Му Цин, чувствуя, что тело вот-вот предаст, попробовал отвлечься мыслью. Он заставил себя вспомнить, как сегодня утром чистил зубы: холодную воду из крана, мятную горечь пены. Только вот образ таял, уступая телу. Фэн Синь, как назло, замедлился и перешёл на лёгкие, дразнящие движения языком. — Не смей… — выдохнул Му Цин, и голос прозвучал умоляюще. — Не сметь что? Он снова взял глубоко — и Му Цин выгнулся, чувствуя, как волна накрывает, как внутри всё взрывается белым шумом. — Семь. Фэн Синь остановился. Пальцы замерли. Движения прекратились. Тишина стала оглушающей — только хриплое дыхание Му Цина. Му Цин попытался представить цифры — чёрные, на белой бумаге, своим ровным почерком. Четыре, пять, шесть. Но каждый выдох Фэн Синя отзывался пульсацией внизу живота, и цифры быстро рассыпались, исчезая. — Восемь минут. Осталось две, — отсранился на миг, облизывая припухшие губы, и снова начал двигаться. Медленно. Мучительно медленно. Языком, губами, пальцами, которые наконец скользнули ниже и вошли внутрь — один, потом два, — в такт движениям рта. Му Цин не выдержал. Он кончил с хриплым, почти болезненным стоном, вцепившись в волосы Фэн Синя так, что затрещали корни. Фэн Синь не отстранился, принял всё, продолжая двигать пальцами внутри, растягивая каждую пульсацию. Когда Му Цин рухнул на кровать — обессиленный, с пульсирующим в висках сердцем, с липкой простыней под спиной, — таймер показывал 8:47. Фэн Синь поднял голову, вытер губы тыльной стороной ладони. На лице его была улыбка — торжествующая, но не злая, почти ласковая. — Ты не продержался. Му Цин смотрел на него. Внутри кипело: унижение, злость на себя, возбуждение, которому наконец дали выход, — и где-то глубоко под всем этим липкое, гадкое предвкушение. — Ты специально. — Конечно, специально, — Фэн Синь навис над ним, закрывая лампу. — Я хотел, чтобы ты проиграл. Он наклонился, и губы коснулись уха Му Цина. — Завтра в восемь, — шёпот был горяч, влажен. — Ты придёшь? Или останешься сегодня? Му Цин закрыл глаза. Тело всё ещё дрожало и чужие прикосновения делали только хуже. Хотелось больше. — Остаюсь. Фэн Синь улыбнулся широко, довольно — и лёг рядом, притягивая к себе, зарываясь носом в спутанные волосы. — Я знал.

***

Ванная комната казалась маленькой и тесной — обычная университетская ванная, где с трудом можно развернуться вдвоём. Но, когда свет из узкого окна над раковиной падал на кафель, она казалась уютнее собственной. Му Цин стоял перед запотевшим зеркалом, прислонившись бедром к раковине, и смотрел на себя без обычного напряжения. Ночь он почти не спал — ворочался, слушал ровное дыхание Фэн Синя и думал. И теперь, после долгого душа, когда вода смыла с него остатки вчерашнего стыда, он чувствовал странную, почти пугающую ясность. В глубине души — там, куда он редко заглядывал, — ему было любопытно. Каково это: быть уязвимым на людях и при этом сохранить лицо? И как будет смотреть на него Фэн Синь не в тишине их комнаты, а среди чужих людей, под строгим взглядом профессора? Он откинул волосы со лба, встретил свой взгляд в зеркале — прямой, твёрдый. — Ты справишься. Из комнаты донёсся щелчок открываемой коробки. Му Цин улыбнулся краем губ. — А-Цин, — раздался мягкий голос. — Ты идёшь? Парень выдохнул, поправил ворот — хотя всё равно придётся снимать — и шагнул за дверь. Свет в комнате был уже иным: солнце поднялось, и длинные золотые прямоугольники легли на выцветший линолеум. Фэн Синь сидел на кровати одетый — в простой белой рубашке с закатанными рукавами и тёмных брюках. На столе рядом стояла открытая коробка: на чёрном бархате, как ювелирное украшение, лежало гладкое изогнутое устройство, а рядом — прозрачный флакон. — Иди сюда, — Фэн Синь похлопал по кровати. Му Цин подошёл и встал между его ног. Фэн Синь взял его за руку, переплетая пальцы. — Ты уверен? — А ты как думаешь? — Му Цин посмотрел ему прямо в глаза. Фэн Синь улыбнулся тепло, почти несвойственно ему, и поднёс руку Му Цина к губам. Поцеловал кончики пальцев — один за другим, медленно, касаясь каждого сустава, каждого ногтя. От этих поцелуев по руке побежали мурашки. — Тогда раздевайся, — в голосе проскользнула знакомая хрипотца. Му Цин отстранился. Руки его двигались спокойно: футболка упала на пол, следом — шорты. Фэн Синь смотрел на него без жадности — с тихим, тёплым восхищением, как на что-то большее, чем просто тело. Провёл ладонью по его животу, легко, успокаивающе. — Я думал, ты будешь сопротивляться. — Думал, я трус? — Я думал, ты будешь спорить, — Фэн Синь поцеловал его в плечо. — Но, на моё удивление, ты этого не делаешь. — Я проиграл, — сказал он просто. Фэн Синь посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом улыбнулся — тепло, благодарно, словно Му Цин подарил ему что-то очень личное. — Ты удивительный. Но вместо того чтобы взяться за дело самому, Фэн Синь опрокинул его на кровать и протянул флакон ему. — Сегодня сам. Му Цин взял флакон, сжал его в ладони. Он налил немного на пальцы — жидкость потекла медленно, маслянисто. Не спеша, прислушиваясь к себе, к тому, как бьётся сердце, как дыхание становится чаще, он сел на колени, разводя бёдра, и потянулся рукой вниз. Пальцы коснулись кольца мышц — и он вздрогнул от неожиданности. Му Цин медленно, осторожно ввёл один палец. Внутри было жарко, тесно; мышцы сжались, и он замер, привыкая. — Не торопись, — сказал Фэн Синь ровно, почти гипнотически. — У нас есть время. Он подвинулся ближе, поцеловал Му Цина в висок — легко, почти невесомо, — потом в скулу, затем в уголок губ. От этих поцелуев напряжение в теле таяло, как воск от огня. Му Цин добавил второй палец. Движения его были неуверенны — он редко делал это сам, всегда доверялся Фэн Синю, который знал, как и где нажать, чтобы заставить его выгнуться. Теперь он учился заново: вслепую, осторожными нажатиями, лёгким изгибом пальцев. Фэн Синь продолжал целовать его — шею, ключицы, плечи, — скользя губами по влажной коже. Пальцы его блуждали по груди, по животу, не мешая. — Так красиво, — прошептал он. — Ты не представляешь, как красиво. — Ты говоришь как актёр дешёвого фильма для взрослых, — выдохнул Му Цин, не открывая глаз. В голосе не было злости — только привычная колкость, за которой пряталось смущение. — Помолчи. Он ускорил движения, чувствуя, как внутри становится влажнее, как мышцы расслабляются, поддаваясь. — Третий, — сказал Фэн Синь, и голос его чуть дрогнул. Му Цин послушался. Третий палец вошёл туже, теснее. Он замер на секунду, чувствуя растяжение — почти болезненное, но на той грани, где боль перетекает в наслаждение. Выдохнул сквозь стиснутые зубы. Фэн Синь смотрел на это с минуту, не двигаясь, и в глазах его горело что-то тёмное, нетерпеливое. Потом он наклонился, взял Му Цина за запястье — влажное от смазки, сведённое напряжением, — и потянул на себя. Пальцы Му Цина выскользнули изнутри с тихим, влажным звуком, и он вздрогнул от этой внезапной пустоты. Фэн Синь, не отпуская его руки, мягко, но неумолимо опрокинул его на спину. Му Цин оказался на подушках — раскрытый, беспомощный, с разведёнными коленями, с пульсирующей пустотой внутри, которая уже требовала заполнения. Фэн Синь навис над ним, прижимая его запястье к постели, и заглянул в глаза. — Готов? — спросил он, встретившись с Му Цином взглядом. Му Цин кивнул: горло пересохло, и он не доверял голосу. Фэн Синь отпустил его руку, потянулся к вибратору. Вводил медленно — очень медленно, следя за лицом Му Цина. Силикон был прохладным, гладким, скользким от смазки. И когда устройство скользнуло внутрь, заполняя, растягивая, ложась точно на нужное место, Му Цин выдохнул — долго, шумно, всем телом, — и закрыл глаза. Тишина, наступившая после, была мягкой, почти уютной. Только их дыхание — ровное у Фэн Синя, сбитое у Му Цина — и далёкие звуки за окном. Му Цин лежал, чувствуя, как сердце успокаивается. Фэн Синь наклонился и поцеловал его — глубоко, медленно, без спешки. — Ты молодец, — прошептал он в губы. — Я горжусь тобой. Му Цин не ответил. Он чувствовал, как внутри всё пульсирует и телу хотелось большего, но было ясно, что продолжения не будет. — Одевайся, — сказал Фэн Синь, протягивая ему одежду. — Я выбрал то, в чём ничего не будет заметно. Брюки были чёрные, из плотной ткани, державшей форму. Длинный пиджак из той же ткани прикрывал бёдра. Му Цин надевал их медленно, осторожно, чувствуя, как устройство смещается при каждом движении, как ткань скользит по телу, скрывая его присутствие. Фэн Синь помог поправить одежду. Пальцы его задержались на застёжке брюк дольше нужного, и Му Цин почувствовал горячее дыхание на своей шее. — Всё в порядке? — спросил Фэн Синь, заглядывая в глаза. Му Цин посмотрел на него — на эти янтарные, внимательные глаза, на эту полуулыбку, в которой не было насмешки, только забота. — В полном. — Тогда идём. У нас есть полчаса, чтобы занять хорошие места, — но, сказав это, пальцы его скользнули по поясу брюк, чуть сжали ткань на бёдрах, поправляя. — Но мы могли бы пропустить лекцию, — добавил он вполголоса с дразнящей ноткой. — И провести время с большей пользой. Му Цин закатил глаза — показательно, чтобы Фэн Синь непременно видел и развернулся. — Не отставай, — бросил он через плечо и шагнул к двери, не оглядываясь. Фэн Синь усмехнулся и шагнул за ним. Дверь закрылась. В комнате остались только утренний свет, сбитая простыня на кровати и тишина.

***

Аудитория профессора Мэй Няньцина находилась на пятом этаже главного корпуса. Это был большой зал, с высоким, давящим потолком, где мерно гудел старенький кондиционер; с тяжёлыми деревянными рядами, покрытыми бесчисленными слоями краски; с доской во всю стену, на которой профессор Мэй имел привычку писать формулы так быстро, что следить за ним могли лишь самые прилежные. Му Цин вошёл в аудиторию первым. Спина его была пряма — неестественно, болезненно прямо, так, что лопатки почти сходились. Он шёл размеренно, с расчётом: пятка — носок — перенос тяжести, без малейшей заминки, без резкости. Он знал: всякая неловкость, всякое лишнее движение привлечёт внимание. А внимание сейчас было для него хуже всего. Он сел в пятом ряду. Не слишком близко к кафедре, чтобы не попадать под пристальный взгляд профессора, и не слишком далеко, чтобы Фэн Синь, когда сядет рядом, мог видеть его лицо. Сел осторожно, почти невесомо, но всё равно почувствовал, как устройство сместилось, вошло глубже, надавило на ту самую точку, от которой перехватывает дыхание. Он замер на мгновение, привыкая. Потом выдохнул медленно, сквозь стиснутые зубы. Фэн Синь вошёл следом, сел рядом — бесшумно, скользящим движением. Положил на парту только телефон, экраном вниз, и откинулся на спинку стула, потягиваясь с видом человека, пришедшего на представление. Что, в принципе, было недалеко от истины. — Хорошо выглядишь, — сказал он одними губами, тихо, так, чтобы слышал только Му Цин. — Спина прямая, плечи расправлены. Прямо образцовый студент. — Прекрати. Фэн Синь усмехнулся, но замолчал. Аудитория понемногу наполнялась. Студенты заходили поодиночке и группами — кто с кофе в картонных стаканчиках, кто с заспанными глазами, кто с уже раскрытыми конспектами. Шум нарастал, превращаясь в ровный, ничего не значащий гул: шорох курток, щелчки застёжек, обрывки фраз. — Профессор идёт, — прошептал кто-то сзади. Шум стих мгновенно, как будто кто-то повернул ручку. Дверь отворилась, и на пороге показался Мэй Няньцин. Он был молод — моложе большинства профессоров, — но репутация его шла впереди него на несколько лет. Высокий, стройный, в тёмно-фиолетовом пиджаке, отглаженном так, что ни складочки, с острыми, почти надменными чертами лица. И глаза — тёмные, глубокие, — которые, казалось, видели каждого студента насквозь, до самого дна, до непризнанных двоек и списанных работ. Он не нёс с собой ни указки, ни толстых папок. Только тонкую тетрадь в кожаном переплёте и маленькую коробочку с мелом, которую поставил на край кафедры. — Доброе утро, — сказал он. — На прошлом занятии мы остановились на теореме о неявной функции. Сегодня опрос по материалу последних трёх недель. По аудитории прошёл сдержанный, почти беззвучный вздох. Опросы Мэй Няньцина были легендарны. Он не просто проверял знание формул — он заставлял мыслить, доказывать, находить ошибки в заведомо верных рассуждениях. Обмануть его заученным текстом было нельзя. Он видел пустоту. Му Цин выпрямился ещё больше — так, что хрустнуло в спине. Фэн Синь рядом чуть шевельнулся. Му Цин уловил, как тот коснулся экрана телефона. Устройство внутри ожило и всё внутри сжалось, низ живота наполнился тягучим, растекающимся теплом, дыхание на секунду остановилось. — Начнём с первого ряда, — сказал Мэй Няньцин, открывая тетрадь. — Ши Цинсюань. Определение функции нескольких переменных. Предел, непрерывность. Му Цин слушал ответы краем уха, механически отмечая про себя правильность рассуждений, поправки профессора, дополнительные вопросы, которые сыпались как из рога изобилия. Второй ряд, третий, четвёртый. Каждый раз, когда Мэй Няньцин задавал особенно трудный вопрос вибрация на секунду усиливалась. Короткий, резкий толчок, от которого Му Цин замирал, вцепляясь в ручку так, что костяшки белели. И каждый раз, когда отвечающий сбивался или профессор хмурился, вибрация возвращалась к исходному уровню. Фэн Синь нарочно играл с ним. — Пятый ряд. Му Цин, к доске, — сказал Мэй Няньцин, указывая на место у правого края, под окном, где свет падал особенно ярко, высвечивая каждое движение, каждый жест. — Задача номер семь из прошлого домашнего задания. Полное решение. Каждый шаг отдавался в основании позвоночника, и он беззвучно молил судьбу об одном: чтобы никто не заметил, как он замирает на долю секунды, привыкая к новому положению устройства. Му Цин взял мел с металлического лотка. Спиной он чувствовал взгляд Фэн Синя — тяжёлый, ждущий, предвкушающий, как у кошки перед прыжком. И взгляды сокурсников — три десятка пар глаз, устремлённых на него, на доску и на профессора. Хотя, возможно, ему и показалось. Формулы ложились ровно, одна к одной. Он знал это решение наизусть. Рука его двигалась уверенно, размашисто, и напряжение в теле понемногу отпускало. Мел скользил по поверхности, оставляя за собой аккуратные, строгие строки. Но вибрация усилилась. С двойки на четвёрку. Дыхание на миг перехватило, и мел в руке дрогнул, оставив на доске кривую линию. — Продолжайте, — произнёс Мэй Няньцин. Голос его был ровен, ничего не выражал. Но Му Цин почувствовал на себе его взгляд — короткий, скользящий, оценивающий, прошедший по лицу, плечам и напряжённой спине. Му Цину оставалось только кивнуть и продолжил, прикусив губу. Казалось, что вибрация была везде: в позвоночнике, в тазу, в кончиках пальцев, сжимавших мел. Мышцы вокруг устройства сами собою сжимались и разжимались в такт. Он писал медленнее обычного — тщательнее выводя каждую формулу, каждую скобку, — стараясь не ошибиться. — Теорема о неявной функции, — сказал Мэй Няньцин, когда Му Цин закончил первую часть. — Примените её к этому уравнению. Устно. Му Цин повернулся к аудитории, проклиная все и всех. Потому что чувствовал, как вибрация растекается по телу, как член начинает тяжелеть и набухать, прижимаясь к ткани брюк, как становится тесно там, где сходится ширинка. Он надеялся, что пиджак достаточно длинный и скроет это. Надеялся, что никто не смотрит так пристально, кроме Фэн Синя. — Если функция F непрерывно дифференцируема в окрестности точки… — начал он, и голос его прозвучал ровно — ровнее, чем он ожидал, — хотя внутри всё дрожало. Он говорил. Слова лились сами собой, выученные, проверенные, отрепетированные сотни раз. Он цитировал определения, выстраивал цепи доказательств, рассуждал о существовании и единственности. Но каждое слово давалось ему с трудом, потому что игрушка внутри него отвлекала, сбивала, заставляла тело требовать того, чего он не мог ему дать здесь. Вибрация подскочила до пяти. Му Цин запнулся. Всего на секунду. Короткая, едва заметная заминка — как если бы он подбирал слово. Но Мэй Няньцин заметил. — Не торопитесь, — сказал профессор, и голос его был всё так же ровен, но в глазах мелькнуло что-то — любопытство? — и он чуть склонил голову набок, разглядывая Му Цина как новую, незнакомую формулу. — Продолжайте. Му Цин послушно продолжил, чувствуя, как пот выступает у него на лбу — мелкими, липкими каплями, которые хотелось стереть, но нельзя было поднять руку, — как рубашка прилипает к спине, как пальцы сжимают мел до хруста. — Достаточно, — сказал профессор, когда Му Цин закончил последнюю фразу. — Решение верное. Садитесь. Му Цин кивнул — слишком резко, слишком поспешно — и вернулся на место. — Хорошо держался, — прошептал Фэн Синь, наклонившись к самому уху. В голосе его слышалось глубокое, почти физическое удовлетворение. — Но мы только начали. Игрушка выключилась, и Му Цин выдохнул — медленно, сквозь зубы, — чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Но ненадолго, потому что уже через пять минут Фэн Синь включил случайный режим. Мэй Няньцин продолжал опрос. Третий ряд, второй, четвёртый, снова первый — он двигался по аудитории как шахматист, выбирая жертв без видимой системы. Каждый раз, когда профессор задавал вопрос, Му Цин заставлял себя слушать, анализировать, отмечать ошибки — но с каждым разом это давалось ему всё труднее. Вибрация то усиливалась, то ослабевала, следуя непонятному ритму. — Му Цин, — голос Мэй Няньцина прозвучал слишком громко, отражаясь в стенах аудитории. Му Цин поднял голову. Он не слышал вопроса. Пока вибрация скакала по шкале, пока тело его кричало, пока мысль плавилась, как воск на огне, — он пропустил тот миг, когда профессор назвал его имя. — Повторите, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, чужим, простуженным голосом, которого он сам не узнал. — Я спросил, — Мэй Няньцин посмотрел на него поверх очков, и во взгляде этом не было ни злости, ни раздражения, а только холодное, профессиональное любопытство, от которого Му Цину захотелось провалиться сквозь землю, — чем отличается теорема о промежуточных значениях для функции одной переменной от её аналога для функций нескольких переменных. — Для функций одной переменной… — начал он, и вибрация ударила особенно сильно — на шестёрку, полную, глубокую, от которой перехватило дух, заставив его замолчать на секунду, проглотить конец фразы. — Для функций одной переменной теорема утверждает, что непрерывная функция… Вибрация переменила ритм. С шестёрки на единицу, потом снова на пятёрку, потом пульсация — чаще, чаще, чаще. Он сжал ручку так, что побелели пальцы, так, что ручка треснула — едва слышно, но он услышал. — …принимает все промежуточные значения между… между значениями на концах отрезка, — закончил он, и голос его сорвался на последнем слове — дрогнул, перешёл в полувздох-полустон, замаскированный под кашель. Мэй Няньцин смотрел на него долгим, немигающим взглядом. Очки его блеснули в свете из окна, скрыв выражение глаз. — А для нескольких переменных? — спросил он тихо. Му Цин сглотнул. — Для нескольких переменных… — начал он, и вибрация снова ударила — на этот раз на полную, на все семь, всего на секунду, но этой секунды хватило, чтобы он потерял нить, чтобы всё, что он учил, рассыпалось, как карточный домик, — для нескольких переменных… требуется, чтобы область была связной, и… Он замолчал, чувствуя, как пот течёт по его спине крупными, холодными каплями, как рубашка прилипла к телу — мокрая, липкая, мерзкая, — как всё внутри дрожит от напряжения. — И? — переспросил Мэй Няньцин. — И… — Му Цин закрыл глаза на секунду — короткую, украденную, — пытаясь собрать разбегающиеся мысли, поймать их, пригнуть к земле, заставить слушаться. — И непрерывная функция на связном множестве принимает все промежуточные значения между значениями в любых двух точках этой области. Тишина. Мэй Няньцин кивнул — один раз, медленно, как судья, выносящий приговор. — Верно, — сказал он. — Но вы отвечали слишком долго. В следующий раз будьте готовы лучше. Му Цин кивнул, чувствуя, как всё внутри сжимается — от стыда, от облегчения, от того, что он выжил. Ещё один раунд. Фэн Синь рядом чуть шевельнулся — скрипнул стул, — и вибрация снова переменилась. Стала ровной, непрерывной, на четвёрке. Не слабея. Не давая передышки. Просто фон — ровный, изматывающий, как гул в ушах после громкого звука. — Теперь разберём задачу, которую я задал на дом, — сказал Мэй Няньцин, поворачиваясь к доске и беря новый кусок мела. — Кто хочет выйти? Му Цин не поднял руки. Он сидел, вцепившись в край парты, чувствуя, как вибрация проходит сквозь него — снизу вверх, от копчика до затылка, — как тело его требует разрядки, как мысль плавится от напряжения, становясь жидкой, тягучей, едва способной держать форму. Фэн Синь наклонился к нему не спеша, всем телом, и Му Цин почувствовал жар чужого дыхания на своей шее, на мочке уха — влажный, ровный, мучительный. Губы Фэн Синя почти касались кожи, но не касались, и от этого едва уловимого «почти» всё внутри сжималось ещё сильнее. — Ещё полчаса, — прошептал он. Голос его был мягок, как шёлк, и в этой мягкости слышалось то самое, от чего у Му Цина кружилась голова: нежность, насмешка, обладание. Всё вместе. — Ты справишься. Му Цин не ответил. Он боялся разжать зубы — боялся, что вместо слов вырвется стон, или мольба, или ещё что-нибудь, чего нельзя будет взять обратно. — Эй, Му Цин, — вдруг прошелестело за спиной. — У тебя такой вид, будто у тебя там внутри уже пол-лекции что-то жужжит, а кончить тебе не дают. Я прав? Му Цин замер. Всё тело его окаменело — ни вздоха, ни движения. Только сердце забилось где-то в горле, тяжело и часто. Пальцы, лежавшие на парте, сами собой сжались в кулаки — так, что ногти впились в ладони, оставляя красные, болезненные полумесяцы. — Пэй Мин, — произнёс Фэн Синь, необорачиваясь. — Если ты не заткнёшься сию же секунду, я сделаю так, что эта лекция для тебя закончится в травмпункте. Пэй Мин коротко хмыкнул. — Ой, да ладно, я же по-дружески. Просто выглядишь ты… ну, сам знаешь. Как человек, которого завели и бросили, — он помолчал секунду и добавил уже совсем едва слышно: — Ладно, молчу, молчу. Му Цин стиснул челюсть с такой силой, что зубы заскрипели. Ему хотелось обернуться и влепить Пэй Мину пощёчину или кинуть хоть какое-то слово. Но боялся открыть рот: боялся, что вместо гневного окрика вырвется стон — тот самый, влажный, долгий стон, который он сдерживал полтора часа. Он замер, глядя прямо перед собой на доску, не видя ни формул, ни мела в руке профессора, ничего. Мэй Няньцин перешёл от кафедры к их ряду, остановившись у края парты, и смотрел на Му Цина поверх очков. — Му Цин, — сказал он, и в голосе его не было вопроса. Это была констатация, спокойная и неумолимая. — Выглядите неважно. Что с вами? — Мигрень, профессор, — Фэн Синь ответил мгновенно, даже не дав Му Цину раскрыть рта — и вовремя, потому что Му Цин чувствовал, как язык прилип к нёбу и не шевелится. — С утра мучается. Но не хотел пропускать вашу лекцию. В последней фразе скользнула едва заметная лесть — такая лёгкая, что Мэй Няньцин мог её и не заметить. Профессор перевёл взгляд с Му Цина на Фэн Синя, потом обратно. — Ступайте в медпункт, — сказал он после короткой паузы. В голосе его не было сочувствия, но на удивление не было и строгости. — Если вы не можете сидеть на лекции с пользой для себя, не сидите вовсе. Пользы ни вам, ни аудитории от вашего страдания нет. — Я провожу его, — быстро сказал Фэн Синь, поднимаясь. Стул его скрипнул — один раз, резко, — и в этой резкости послышалась та самая торопливость, которую Му Цин научился распознавать: Фэн Синь боялся, что профессор передумает. — Чтобы ничего не случилось по дороге. Мэй Няньцин кивнул — один раз, коротко, почти незаметно. Му Цин поднялся. Ноги его дрожали, он сделал шаг, потом другой, стараясь держать спину ровно, как учили, как требовал от себя всегда, даже сейчас. — Счастливо, Му Цин. Пусть тебе там… помогут разрядиться. В слове «разрядиться» Пэй Мин сделал неприличный, многозначительный крен — чуть растянул гласную, чуть усмехнулся, и этого было достаточно, чтобы Му Цин взбеленился. Дверь за ними закрылась с глухим, успокаивающим звуком. Му Цин опёрся плечом о стену и закрыл глаза на секунду. Дыхание его было частым, поверхностным, сердце колотилось где-то в горле. — Я его убью, — сказал он. Голос его дрожал — от злости, от стыда, от напряжения, которое не находило выхода. — Честное слово, Фэн Синь, я его убью. И тебя после него. — Потом, — ответил Фэн Синь, и голос его был спокоен как вода в пруду. Он взял Му Цина за руку — крепко, властно, пальцы переплелись, ладонь легла на ладонь, — и потянул за собой, не спрашивая позволения. — Сначала — сто шестая.

***

Сто шестая была маленькой аудиторией для семинаров на первом этаже, в дальнем крыле, куда редко кто заходил в это время. Му Цин знал её: тесную, с низким потолком, с окнами во внутренний двор. Место, где можно было остаться одним. В голове его было пусто. Мысли не держались одна за другую, распадались, не успев сложиться. Фэн Синь толкнул дверь и шагнул внутрь, увлекая Му Цина за собой. Потом закрыл дверь, щёлкнул замок, и звук получился глухой, тяжёлый. — Зачем? — спросил Му Цин, чувствуя, как сердце ухнуло вниз и потом забилось где-то в горле. — Чтобы никто не вошёл. — Фэн Синь повернулся к нему, и свет из окна упал на его лицо. В глазах горело то самое — предвкушение, желание, что-то глубокое и тёмное, что Му Цин видел уже много раз и от чего всякий раз у него сжимались внутренности. — Ты хочешь, чтобы нас застали? Му Цин не ответил. Потому что правильного ответа не было. Фэн Синь подошёл к нему медленно, как охотник, который знает, что добыча никуда не денется. Расстояние между ними уменьшалось, и Му Цин чувствовал жар, исходивший от его тела, и запах — терпкий, волнующий, от которого мутилось в голове. Руки Фэн Синя легли на талию Му Цина. Пальцы быстро скользнули под пиджак, сжимая ткань рубашки на боках. — Ты держался все это время, — сказал он, и голос его был тих, почти ласков. — Не издал ни звука. Он провёл ладонями по спине Му Цина — медленно, вверх и вниз, чувствуя каждый позвонок через тонкую ткань, спускаясь ниже, сжимая ягодицы через плотное сукно брюк. — А теперь, — прошептал он, и губы его коснулись уха Му Цина — горячие, влажные, — теперь ты можешь быть громким. Му Цин выдохнул. Долго, шумно, со стоном, который он сдерживал всё время, прятал за стиснутыми зубами, за кашлем и покашливанием. — Какой же ты гад… — начал он, но голос сорвался, превратившись в хриплый выдох. — А ты только сейчас понял? — Фэн Синь отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. В глазах его плясали тёмные, весёлые огоньки. — Я себя и не выдавал за хорошего. Он взял Му Цина за бёдра и подвинул его назад, прижимая к преподавательскому столу. Стол был высокий, почти по пояс, массивный, с тяжёлой столешницей, которая не скрипела и не шаталась. Когда Му Цин упёрся в него ягодицами, он почувствовал, как устройство внутри сместилось, напоминая о себе. Фэн Синь расстегнул его пиджак — пуговицу за пуговицей, медленно, без торопливости, — и отбросил на стул. Потом взялся за рубашку. Пальцы его двигались уверенно, и Му Цин смотрел на них, заворожённый, чувствуя, как дыхание его становится чаще, как грудь поднимается и опускается всё быстрее. — Ты представляешь, — сказал Фэн Синь, расстёгивая последнюю пуговицу, — как трудно было не прикоснуться к тебе на лекции? Он стянул рубашку с плеч Му Цина, и та упала на пол бесшумной тканью. — Как трудно было смотреть, как ты пишешь у доски, и не подойти, не обнять, не… Он замолчал, потому что губы его нашли шею Му Цина. Горячие, влажные, с языком и зубами — сначала нежно, потом сильнее, оставляя следы, которые непременно будут видны. Му Цин запрокинул голову, вцепился в край стола и позволил себе застонать — громко, не сдерживаясь, потому что здесь не было профессора, не было студентов, не было никого. Фэн Синь провёл языком по ключице, спустился к груди, лизнул сосок — один, потом другой, — взял в рот, посасывая, покусывая, заставляя Му Цина выгибаться ему навстречу. Пальцы Му Цина скользнули по гладкой столешнице, ища опору. — Фэн Синь… — Что? — Фэн Синь поднял голову, и глаза его в солнечном свете блестели янтарем. — Я делаю недостаточно? Он опустил руки к ремню Му Цина — расстегнул пряжку одним движением, выдернул ремень из шлёвок, отбросил в сторону. Пуговица на брюках поддалась легко, молния разъехалась с тихим шорохом. Фэн Синь потянул брюки вниз, и они упали к лодыжкам, оставляя Му Цина в одном нижнем белье. Фэн Синь опустился перед ним на колени. Му Цин смотрел на него сверху вниз, чувствуя, как сердце колотится в горле, как кровь шумит в ушах. С этой точки Фэн Синь казался почти покорным, но Му Цин знал, что это обманчиво: в глазах его горел тот самый огонь, который не сулил ничего, кроме полной отдачи. Фэн Синь провёл пальцами по влажной ткани белья — медленно, чуть касаясь, — нащупывая устройство, его край. Нажал — и Му Цин застонал, потому что даже через ткань это было слишком много, слишком близко к тому, от чего он чуть не кончил на лекции. — Я бы мог тебя довести им, но какой с этого толк. Фэн Синь стянул с Му Цина бельё — медленно, бережно, как с хрупкого и дорогого. Ткань скользнула по бёдрам, по коленям, упала на пол. Му Цин остался совсем обнажённым — перед Фэн Синем, перед высокими окнами, перед тишиной пустой аудитории. А потом Фэн Синь взял его за щиколотку. Му Цин вздрогнул от неожиданности — и от жара чужих пальцев на чувствительной коже. Фэн Синь поднял его ногу, сгибая в колене, и положил себе на плечо. Му Цин пошатнулся, потеряв точку опоры, и вынужден был вцепиться в стол обеими руками. — Так удобнее, — сказал Фэн Синь, и в голосе его скользнула усмешка. — И мне, и тебе. Он провёл ладонью по внутренней стороне бедра — от колена до паха, — и Му Цин замер, чувствуя, как мурашки бегут по коже. Край силикона показался — влажный, блестящий в свете. Фэн Синь взялся за него пальцами — уверенно, без колебаний — и медленно потянул, извлекая вибратор с влажным звуком. Это заставило Му Цина шумно выдохнуть с облегчением и сожалением вместе. Фэн Синь опустил его ногу осторожно, не убирая руки с бедра. — Красиво, — сказал он, и в слове этом было всё: и восхищение, и желание, и то, чего они оба никогда не говорили вслух. Фэн Синь отбросил устройство в сторону — оно стукнулось о ножку стула и замерло. Потом поднялся, взял лицо Му Цина в ладони и поцеловал — жадно, глубоко, властно, заставляя открыться, подчиниться. Одной рукой он прижимал Му Цина к столу, не давая отстраниться, другой расстёгивал свои брюки, и Му Цин слышал звук молнии, шорох ткани, чувствовал, как член Фэн Синя прижимается к его животу — твёрдый, горячий, живой. — Я хочу тебя, — прошептал Фэн Синь ему в губы. — Не заставляй меня ждать. Фэн Синь развернул его, укладывая грудью на столешницу. Поверхность стола была холодной — такой холодной, что Му Цин вздрогнул, чувствуя, как холод проходит сквозь кожу, контрастируя с жаром внутри, с горячими ладонями на бёдрах. Фэн Синь прижался к его спине всем телом — горячий, тяжёлый, — и член его скользнул между ягодиц, влажных от оставшейся смазки. — Интересно, ты бы кончил там, если бы мы остались? Му Цин не ответил. Он уткнулся лицом в сгиб локтя, чувствуя запах собственной кожи — пота, возбуждения, чего-то ещё неуловимого. Чувствовал, как Фэн Синь направляет член, как головка упирается в расслабленное отверстие, как медленно, мучительно медленно, толчок за толчком, он начинает входить. — Расслабься, — сказал Фэн Синь, и руки его скользнули по бокам Му Цина — гладя, успокаивая, разминая напряжённые мышцы. Му Цин выдохнул — медленно, глубоко, — расслабляясь, позволяя телу принять. И Фэн Синь вошёл. Глубже. Ещё глубже. Пока не оказался внутри весь — до основания, до того, как бёдра их соприкоснулись. Они замерли. Секунду. Может, две. Му Цин чувствовал, как член пульсирует внутри него, как сердце Фэн Синя бьётся о его спину, как дыхание их смешалось и стало одним. — Прошу, — выдавил Му Цин. Голос прозвучал глухо — в сгиб локтя, в столешницу. Фэн Синь начал двигаться. Длинными, глубокими толчками, которые задевали всё внутри. Каждое движение отдавалось во всём теле — от таза до макушки, от пяток до кончиков пальцев, вцепившихся в стол. Игрушка со всей своей вибрацией была ничем перед живым теплом, резким ритмом и руками, которые сжимали его бёдра, гладили спину, зарывались в волосы, слегка тянули, заставляя запрокидывать голову. — Быстрее, — прошептал он. Ритм стал жёстче, глубже, и Му Цин застонал — громко, не сдерживаясь. Стон разнёсся по пустой аудитории, отразился от стен, от потолка, от оконных стёкол. — Ты не представляешь, — выдохнул Фэн Синь, и голос его ломался на каждом слове, — как я хотел сделать это на лекции. Когда ты стоял у доски. Когда ты писал, и мел дрожал в твоих пальцах. Когда ты отвечал профессору, и голос твой был ровен, а я знал, что внутри ты весь дрожишь. Он наклонился, прижимаясь грудью к спине Му Цина, и губы его коснулись уха — горячие, влажные. — Я чуть не кончил в штаны, когда ты запнулся, — прошептал он. — Когда профессор спросил тебя, и ты замолчал на секунду. Я думал, всё. Думал, ты не выдержишь. Му Цин застонал, чувствуя, как напряжение, копившееся с утра, наконец находило выход. Он был близко, очень близко, чувствовал, как внутри всё сжимается, как волна поднимается, растёт, вот-вот накроет. Фэн Синь тоже это чувствовал, поэтому ускорился, задвигался быстрее, жёстче, одной рукой обхватив член Му Цина, сжимая, двигая в такт толчкам. Му Цин кончил. Волна накрыла его с головой — острее, дольше, чем вчера, чем когда-либо за последние месяцы. Он слышал свой стон — гулкий, почти крик, — чувствовал, как тело выгибается дугой, как сперма заливает пальцы Фэн Синя, течёт на столешницу, как Фэн Синь продолжает двигаться внутри, продлевая, растягивая удовольствие. Фэн Синь кончил следом — с хриплым, низким стоном, вжимаясь в него до боли, прижимая к столу так, что у Му Цина перехватило дыхание. И они замерли так — сплетённые, тяжело дышащие, в тишине маленькой аудитории, где только вентилятор под потолком продолжал мерно вращать лопастями. Долго никто не двигался. Потом Фэн Синь выдохнул — шумно, с облегчением — и поцеловал Му Цина в плечо. Медленно, осторожно вышел, и Му Цин почувствовал пустоту — и тепло, текущее по внутренней стороне бедра. — Ты как? — спросил Фэн Синь, проводя рукой по его спине — легко, успокаивающе. Му Цин не ответил сразу. Он лежал на столе — грудью на холодной поверхности, лицом в сгибе локтя, — чувствуя, как дыхание его выравнивается, как сердце перестаёт колотиться, как напряжение уходит из мышц, оставляя после себя приятную, тягучую слабость. — Превосходно, — сказал он наконец. Фэн Синь усмехнулся — коротко, тепло, — и помог ему подняться. Му Цин опёрся о край стола, чувствуя, как дрожат его ноги — мелкой, слабой дрожью. Фэн Синь стоял рядом — такой же растрёпанный, с влажными волосами, прилипшими ко лбу и вискам, с закатанными рукавами, с расстёгнутой ширинкой, — и смотрел на него с выражением, которое трудно было назвать иначе как восхищением. — Знаешь, — сказал Фэн Синь, поправляя на себе одежду, — я думал, ты сломаешься когда я включил случайный режим. — Размечтался, — ответил Му Цин, натягивая брюки. Пальцы его дрожали, когда он застёгивал молнию, но он справился. — Поэтому ты мне и нравишься, — сказал Фэн Синь, подходя и помогая застегнуть рубашку. Пальцы его задержались на пуговицах дольше, чем нужно, скользнули по груди, по ключицам, по шее, и Му Цин почувствовал, как по коже снова бегут мурашки. Он поднял на Фэн Синя глаза. Вблизи тот был ещё более растрёпан, чем казалось издалека: ресницы слиплись, на скулах горел румянец, губы припухли от поцелуев. Прядь тёмных волос выбилась из пучка и упала на лоб, почти закрывая глаз. Не думая, Му Цин поднял руку и осторожно заправил выбившуюся прядь Фэн Синю за ухо, проведя кончиками пальцев по скуле, чувствуя под кожей жар. — Ты после секса становишься таким сентиментальным, — сказал он, убирая руку. — Прямо тошно. Фэн Синь замер на секунду. Потом улыбнулся — широко, искренне, почти по-детски — и поцеловал его. Легко, в уголок губ, едва касаясь. — Идём, — сказал он, поднимая с пола пиджак и надевая на плечи Му Цина. — Ещё есть время до следующей пары. Зайдёшь ко мне, приведёшь себя в порядок. Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась. Вокруг было тихо, и только где-то далеко гудел университет. Му Цин вздохнул, чувствуя, как напряжение наконец отпускает, и подумал, что, может быть, не так уж страшно проигрывать, если проигрываешь тому, кому доверяешь. Но мысль о реванше уже тихо шевелилась где-то в глубине, обещая, что это не последний их спор.