Небеса

Я проснулась от того, что мне было жарко. Не просто жарко — а будто меня засунули в печь вместе с одеялом и забыли там. Я попыталась пошевелиться и поняла, что не могу. Не потому что болело — хотя рука ныла отвратительно. А потому что меня кто-то держал. Кто-то обнимал. Крепко. Так, что лопатки упирались в чужую грудную клетку, а чужая рука лежала на моём животе, тяжёлая и тёплая, как грелка. Я открыла глаза. Комната была не та. Не больничная палата. Не моя комната в интернате. Другая — побольше, с высоким потолком и тяжёлыми шторами, через которые почти не пробивался свет. Кровать была огромной — я лежала на боку, и сзади кто-то прижимался ко мне, как к плюшевой игрушке. Я повернула голову. Директриса. Ривен Вейл спала. На её лице не было ни угрозы, ни той холодной власти, к которой я привыкла. Просто лицо женщины, которую никто не будил посреди ночи. Тёмные волосы разметались по подушке, ресницы лежали на щеках тяжёлыми тенями. Она дышала ровно и глубоко, и от этого её дыхание щекотало мне затылок. — Ты чего вертишься? — голос сонный, хриплый, недовольный. Она даже глаза не открыла. — Я не на той кровати, где заснула, — сказала я. — Ты меня перенесла. Тишина. Потом она открыла оба глаза. — Что ты сказала? — Я сказала: ты меня перенесла, — повторила я. Без страха. Просто факт. Она приподнялась на локте, и в полумраке я увидела, как её глаза сузились. Не зло. Опасно. — С каких это пор,Вивьен, ты обращаешься ко мне на «ты»? — С тех самых, как ты обнимаешь меня посреди ночи в своей кровати, — сказала я. — Или ты забыла, кто меня сюда притащил? Она смотрела на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Раз, два, три — она не моргала. Четыре, пять, шесть — я не отводила взгляд. — Ты нарываешься, — сказала она тихо. — А ты нарывалась, когда тащила меня в свою квартиру и укладывала в свою кровать, — ответила я. — Так что мы квиты. Она открыла рот, чтобы сказать что-то — наверное, очень умное и очень уничтожающее. Но я не дала. Я наклонилась и поцеловала её. Быстро. В уголок губ. Так, чтобы она замолчала. Она замерла. — Я имею полное право, — сказала я, глядя ей в глаза. — Потому что ты сама меня сюда положила. Потому что ты сама меня обнимаешь. Потому что ты сама… Она не дала мне договорить. Рука — сильная, быстрая — толкнула меня в плечо. Я упала на спину, простыня выскользнула из-под меня, и в следующую секунду она уже нависала сверху, прижимая меня к кровати весом своего тела. — Ты, — сказала она, и в голосе не было ни капли сна, — маленькая, наглая, безмозгла Её пальцы схватили край моей кофты. Дёрнули вверх. Я дёрнулась, но она была сильнее. Кофта полетела на пол. Следом — мои руки, которые она заломила над головой и прижала к подушке. — Будешь ещё умничать? — спросила она. — Буду, — выдохнула я. — Я всегда умничаю. Это моё любимое занятие. Она усмехнулась. Но не добрая усмешка. Такая, от которой хочется спрятаться под кровать и не высовываться. Пальцы скользнули к резинке моих штанов. Дёрнули. Я почувствовала, как ткань сползает по бёдрам, как холодный воздух касается кожи. — Стой, — сказала я. Голос дрогнул. — Стой, пожалуйста. — Что, испугалась? — она наклонилась так близко, что я чувствовала её дыхание на своих губах. — Нет, — соврала я. — Просто… больше не буду. — Чего не будешь? — Говорить тебе «ты». — А как ты будешь? — Вы, — сказала я. — Вы, блин. Вы, госпожа директриса. Вы, ваше величество. Отпустите и простите тупую рабыню Она смотрела на меня. Секунду. Две. Потом разжала руки. Я лежала на кровати в одной майке и трусах. Маленькая. Глупая. Полуголая перед женщиной, которая могла сделать со мной что угодно. И почему-то меня это не пугало так, как должно было. Она легла рядом. Снова обняла — но теперь по-другому. Не как куклу. Как будто я была чем-то хрупким, что можно раздавить нечаянным движением. — Ты дура, — сказала она мне в затылок. — Настоящая дура. Лес ночью. Дождь. Бешеная лиса. Ты хоть понимаешь, что могло случиться? — Она меня укусила, — сказала я в подушку. — Я в курсе. — Не только лиса. Ты могла заблудиться. Упасть. Сломать ногу. Замёрзнуть. Тебя могли найти утром — синюю, мёртвую, с этой дурацкой улыбкой на лице. — У меня нет дурацкой улыбки. — Есть. И я её ненавижу. Она поцеловала меня в плечо. Потом в шею. Потом в уголок челюсти. Коротко, жёстко, почти по-звериному. — Идиотка, — сказала она между поцелуями. — Маленькая идиотка. — Спасибо за комплимент, — сказала я.И обиделась. Она сжала меня крепче. Так, что захрустели рёбра. — Всех вас накажут, — сказала она. — Тимофея, Серёжу, Вадима, Таню, Леру. И тебя. Особенно тебя. — За что меня особенно? — За то, что ты главная идиотка. За то, что повела их за собой. За то, что не остановилась. За то, что ударила меня своей наглостью в самое… Она замолчала. Не договорила. Я повернулась к ней лицом. Наши носы почти касались. — В самое что? — спросила я. — Не твоё дело. — Моё, раз ты обнимаешь меня в своей кровати. Она сжала зубы. Я видела, как ходят желваки на её скулах. — Ты невыносима, — сказала она. — Знаю. Я села на неё сверху. Быстро. Пока она не успела среагировать. Мои колени — по бокам от её бёдер, руки — на её плечах. Майка сползла с одного плеча, волосы упали на лицо. Я смотрела на неё сверху вниз. Она смотрела на меня снизу вверх. В её глазах — удивление. И что-то ещё. Что-то, чего я не умела называть. — Что ты делаешь? — спросила она тихо. — То, что хочу, — сказала я. И поцеловала её. Не в уголок. Не быстро. А по-настоящему. Глубоко, медленно, так, чтобы она почувствовала, что я не боюсь. Что я вообще перестала чего-то бояться. Что после бешеной лисы, после леса, после всего — мне плевать. Она не отвечала. Сначала. А потом её руки легли на мои бёдра — и я почувствовала, как она сдаётся. — Что я могу сделать, — прошептала я ей в губы, — чтобы не получить наказание? Она замерла. Глаза — чёрные, глубокие, как прорубь. — Ничего, — сказала она. — А если очень попросить? — Всё равно ничего. — А если не попросить, а… Я не договорила. Она перевернула меня. Мгновенно — я даже не поняла, как это случилось. Теперь она была сверху. Её колено — между моих ног, её руки — по обе стороны от моей головы. — Если ты сейчас не заткнёшься, — сказала она, и голос её был низким, почти вибрирующим, — я сделаю то, что обещала. — Отымеешь меня? — спросила я. Её глаза вспыхнули. Не чёрные — красные. На секунду. Мне не показалось. Я готова поклясться — они стали красными. — Да, — сказала она. — А потом потащу смотреть на труп лисы, которую ты вчера забила камнем. Она там до сих пор лежит, знаешь? В грязи. С разбитой башкой. Хочешь посмотреть? Я замерла. Не от страха. От обиды. От того, что она говорит об этом так — будто я виновата в том, что меня укусили. — Отвали, — сказала я, дёргаясь. — Пусти. Я вывернулась из её рук — она не удерживала сильно, только удивилась. Скатилась с кровати, встала на ноги. Штаны я так и не надела, только майка и трусы. Босые ступни на холодном полу. — Ты чего? — она приподнялась на локте, смотрела на меня с ленивым недоумением. — Я спать пойду в другую комнату. Или на пол. Или вообще уйду. — Не уйдёшь, — спокойно сказала она. — Дверь закрыта. Я стояла посреди спальни, смотрела на неё, и злость поднималась из живота, как лава. — Как ты меня отымеешь? — спросила я. — Интересно просто. Технически. Она закатила глаза. Серьёзно. Взрослая женщина, директриса закрытого интерната, сидела на кровати в чёрной шёлковой рубашке и закатывала глаза, как подросток. — Хочешь, покажу на практике? — спросила она скучающим голосом. — Нет, — сказала я быстро. — Тогда ложись. — Я не хочу спать рядом с тобой. — А я не хочу, чтобы ты спала на полу. У меня тут сквозняки. Ты и так с бешенством вон, мне ещё пневмонии не хватало. — Меня привили. — Вивьен, — она произнесла моё имя так, будто это было последнее слово в споре. И в этом слове было: «ложись, дура, не позорься». Я не легла. Я взяла подушку и направилась к двери. — Ты серьёзно? — спросила она за спиной. Я дёрнула ручку. Закрыто. — Открой, — сказала я, не оборачиваясь. — Нет. — Открой, я сказала. — Нет. Иди сюда. Я развернулась. Смотрела на неё. Она смотрела на меня. Чёрные глаза в полутьме, свет из-под штор падает полосой на пол. — Ты ведёшь себя как ребёнок, — сказала она. — А ты как… — я запнулась. Не нашла слова. — Как кто? — Как ненормальная, — сказала я. И сама испугалась, что сказала это вслух. Она не рассердилась. Не обиделась. Просто похлопала ладонью по кровати рядом с собой. — Иди сюда, — повторила она. Уже мягче. — Нет, пока не откроешь дверь. — Я не открою дверь. — Тогда я буду стоять. — Стой. Я стояла. Минуту. Две. Пять. Она не сводила с меня глаз. Иногда моргала. И всё. — Ноги замёрзли? — спросила она. — Нет. — Врёшь. Я скрестила руки на груди и отвернулась к окну. Через минуту я почувствовала, как она подошла сзади. Не слышала шагов — просто вдруг стало тепло. И её руки легли мне на талию. Мягко. Не грубо. — Упрямая, — сказала она мне в затылок. — Ага, — сказала я. Она поцеловала меня в плечо — через ткань майки. Потом в шею. — Не надо, — сказала я. — Не буду, — сказала она. — Просто ложись. Я ничего не сделаю. Обещаю. — Ты уже укусила меня за ухо. — Ты заслужила. Я развернулась в её руках. Посмотрела ей в лицо. Близко-близко. — Если ты меня опять укусишь, я уйду на пол. — Хорошо, не буду. — И не души. — Договорились. Я позволила увести себя обратно в кровать. Она легла сзади, обняла — снова крепко, снова тяжело. Я чувствовала её дыхание на своих волосах. — Когда я встану более-менее нормально, — сказала она сонно, — я тебе кое-что расскажу. — Что? — Не сейчас. Спи. Она поцеловала меня в щёку. Потом в уголок губ. Коротко, почти по-матерински, если бы матери моей пациентов было разрешено приближаться к детям. — А теперь ответь мне, — её голос вдруг стал серьёзнее. — Каким местом ты думала, когда попёрлась в лес в дождь? Каким, Вивиана? — Головой, — сказала я в подушку. — Неправда. — Ну, не знаю. Тем, которым обычно думают шестнадцатилетние идиотки. Она хмыкнула. Не рассмеялась — так, коротко выдохнула. — Ладно. Спи. Завтра поговорим. Она выключила ночник — я даже не заметила, где он стоял. Комната стала совсем тёмной. Только шум дождя за окном — он не кончался до сих пор. Я лежала в её руках, чувствовала её тепло, и думала: какого чёрта я здесь делаю? Почему не в интернате? Почему не на своей кровати? Почему она вообще забрала меня из больницы и притащила к себе домой?Дом ли этот? И почему мне не хочется убирать её руку со своего живота? Я закрыла глаза и решила, что подумаю об этом завтра. А за окном всё шёл дождь.