Небеса

Я проснулась от того, что меня кто-то кусал за ухо. Не нежно. Не ласково. А вполне осознанно, с лёгким рычанием, как будто я была бутербродом, а кто-то очень хотел есть. — Пусти, — пробормотала я, дёргаясь во сне. — Отвали… — Доброе утро, — раздалось над ухом. Голос довольный, хриплый со сна, но уже опасный. Я открыла глаза. Ривен Вейл стояла рядом с кроватью — полностью одетая. Чёрные брюки, тёмная водолазка с длинным рукавом, волосы убраны в низкий хвост. На руках — часы. На губах — лёгкая улыбма, от которой мне захотелось или спрятаться под одеяло, или кинуть в неё подушкой. — Вы меня укусили, — сказала я. Голос был недовольным. Потому что меня укусили. Снова. — Ты сладко спала, — сказала она, не моргнув глазом. — Я не смогла удержаться. — Это не повод кусать людей. — Ты не люди, ты моя ученица. Это другое. Я села на кровати. Одеяло сползло, и я вспомнила, что сплю в одной майке и трусах. Майка тонкая, трусы короткие, и на мне нет ни грамма брони. Она смотрела. Смотрела именно туда, куда не следовало, но делала это так, будто изучала карту местности. — Вы хоть отвернётесь? — спросила я. — Нет, — сказала она. — Вставай. Тебе нужно помыться. Только воду сделай тёплую, не горячую. Иначе будет реакция на прививку. Я уже изучила этот вопрос. — Вы изучили, как мне мыться? — Я изучила, как тебе не навредить себе. Это разные вещи. Я встала. Прошла мимо неё босиком по холодному полу. Квартира была огромной — я заметила это только сейчас, когда брела в поисках ванной. Высокие потолки, тёмное дерево, мягкий свет от бра на стенах. Здесь пахло не так, как в интернате. Не хлоркой, не мылом, не страхом. Дорогим деревом и чем-то цветочным — тем самым, от чего у меня кружилась голова. Ванная была белой. Белая плитка, белая раковина, белое полотенце на вешалке. Я встала под душ, сделала воду тёплой — едва тёплой, как она и сказала. Мыло пахло ею. Или мне казалось. Я мылась и думала: что я здесь делаю? Почему я вообще слушаюсь? Почему не сбежала? Почему не ударила её, когда она меня укусила? Потому что, наверное, мне это нравилось. И это пугало больше всего. Когда я вышла из душа, замотавшись в огромное белое полотенце, на кровати уже лежала одежда. Чёрные джинсы, тёмно-серая толстовка с длинным рукавом, носки. И бюстгальтер — моего размера, что было странно, потому что я не говорила ей размера. — Одевайся, — сказала она из коридора. — В этом ты будешь выглядеть нормально. — А в чём я выглядела ненормально? — крикнула я. — В том, в чём спала, — ответила она спокойно. Я оделась. Джинсы сели идеально — как будто шили на меня. Толстовка пахла стиральным порошком и чем-то ещё. Ею, наверное. Я вышла в коридор. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на меня оценивающе. — Сойдёт, — сказала она. — Иди завтракать. Кухня оказалась такой же огромной, как и всё остальное. Длинный стол, шесть стульев, но она сидела на одном — в самом конце. Перед ней стояла тарелка с яичницей, тосты, чашка кофе. Передо мной — точно такая же. — Садись, — сказала она. — Ешь. Я села. Есть не хотелось. Но я взяла вилку и начала ковырять яйца, потому что спорить не было сил. — Ты ешь нормально, — сказала она. — Не ковыряй. — Я не голодна. — Ты вчера потеряла много крови. Тебе нужно восстанавливаться. — Это был просто укус. — Укус бешеной лисы, Вивиана. Это не «просто укус». Это шесть уколов, полгода ограничений и риск умереть в конвульсиях, если вакцина не сработает. Так что ешь. Я начала есть. Молча. Зло. Жевать было трудно — не потому что еда была невкусной. А потому что я чувствовала на себе её взгляд. Она ела тоже. Но смотрела на меня. — Вы так и будете на меня пялиться? — спросила я, не поднимая глаз. — Буду, — сказала она. — Потому что ты идиотка. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Это констатация факта. Ты могла умереть. Вы все могли умереть. Тимофей сломал палец, Вадим потерял кроссовку — это мелочи. Ты могла получить бешенство и умереть в страшных муках. Ты понимаешь это? — Понимаю, — сказала я тихо. — Тогда зачем ты пошла? Я подняла глаза. Посмотрела на неё. — Потому что я хотела сигарет, — сказала я честно. Она отложила вилку. Посмотрела на меня долгим взглядом — чёрные глаза в чёрной оправе ресниц, непроницаемые, как стена. — Ты не куришь, — сказала она. — Я хотела попробовать. — Врёшь. — Не вру. — Врёшь. Ты пошла, потому что тебе было скучно. И потому что ты думала, что с тобой ничего не случится. Ты думала, что ты неуязвимая, да? Что правила написаны для других, а ты особенная. Я промолчала. Потому что она была права. — Ты не особенная, Вивиана, — сказала она. — Ты просто глупая шестнадцатилетняя девочка, которая делает глупые вещи, потому что не думает о последствиях. И это нормально для твоего возраста. Но последствия от этого не становятся менее реальными. Она встала. Подошла ко мне. Обняла за плечи — коротко, крепко, почти больно. Потом поцеловала в макушку. — Я тебя накажу, — сказала она. — Не сегодня. Может, завтра. Или через неделю. Но ты получишь своё. Потому что я не могу позволить тебе думать, что так можно. — А если я больше не буду? — спросила я. — Ты будешь, — сказала она. — Ты всегда будешь. Потому что ты — это ты. Но наказание будет. Чтобы в следующий раз ты хотя бы задумалась. Она отпустила меня и пошла к двери. — Обувайся, — сказала она через плечо. — Едем в интернат. Машина у неё была чёрная, большая, с тёмными стёклами. Я села на переднее сиденье — она молча указала на него пальцем. Сама села за руль, завела мотор, и мы выехали со двора. — Пристегнись, — сказала она. Я пристегнулась. — Вы не спросили, как я себя чувствую, — сказала я. — А как ты себя чувствуешь? — Нормально. — Врёшь. — Рука болит, — призналась я. — Будет болеть. И чесаться. Это реакция на вакцину. Не чеши. — Я знаю. — Ты ничего не знаешь. Ты вообще ничего не знаешь о том, как заботиться о себе. Поэтому сейчас я буду заботиться о тебе. И ты будешь слушаться. — А если я не буду? — Будешь. Потому что если ты не будешь слушаться, я посажу тебя в карцер и лишу сладкого на месяц. — У меня нет сладкого. — Будет, — сказала она загадочно. Мы ехали по лесной дороге. Дождь кончился, но небо было серым, тяжёлым, как свинец. Деревья стояли мокрые, чёрные, с ветками, похожими на руки. — В этом интернате нет животных, кроме одного, — сказала она вдруг. Я посмотрела на неё. — Какого? Она не ответила. Только улыбнулась — уголками губ, едва заметно. И покосилась на меня. — Это не кушает людей, — добавила она. — Кошка? — спросила я. — Нет. — Собака? — Нет. — Тогда кто? — Увидишь, — сказала она. — Если будешь хорошо себя вести. Я хотела спросить ещё, но в этот момент из леса выбежало что-то рыжее. Лиса. Она выскочила прямо на дорогу — шаткая, с отвисшей челюстью, с мутными глазами. Из пасти текла пена пополам с кровью. Она была похожа на ту. На мою. Которую я убила камнем. — Осторожно! — крикнула я. Ривен не закричала. Не затормозила. Она просто нажала на газ. Удар. Тело глухо стукнулось о бампер. Лиса отлетела, упала, дёрнулась. Женщина дала назад. Потом вперёд. Назад. Вперёд. Назад. Вперёд. Пять раз. Я сидела и смотрела. Не могла отвести глаз. Каждый раз, когда колёса проезжали по рыжему телу, я чувствовала это в своей руке. В своей груди. В своём рту, который вдруг стал сухим. — Зачем вы… — начала я. — Она больная, — сказала Ривен спокойно, как будто объясняла что-то по алгебре. — Бешеная. Если оставить её — она кого-нибудь укусит. Ребёнка. Собаку. Другую лису. Это распространяется быстро. Я оказала ей услугу. — Какую услугу? — Прекратила страдания. Она выключила мотор. Повернулась ко мне. И тут я сделала то, что не планировала. Я отстегнула ремень, перегнулась через рычаг коробки передач и прижалась к ней. Всем телом. Лицом к её плечу. Обхватила руками её шею и замерла. Я не плакала. Я не умела плакать. Но я хотела. Очень сильно хотела. Чтобы всё это кончилось. Чтобы не было лисы. Чтобы не было матери. Чтобы не было отца, который умер. Чтобы не было ничего. Только тишина и темнота. — Тише, — сказала она. Её рука легла мне на затылок. Пальцы запутались в ещё влажных волосах. — Тише, маленькая. Всё хорошо. — Мне не хорошо, — сказала я в её плечо. — Знаю. Но будет. Она погладила меня по голове. Медленно. Тяжело. Как будто гладила не человека, а раненого зверя, который мог укусить в любой момент. — Садись ко мне, — сказала она. Я не поняла. Она сама пересадила меня — взяла под мышки, как ребёнка, и поставила к себе на колени. Боком. Так, что моя голова лежала у неё на груди, а ноги свисали с пассажирского сиденья. — Так лучше? — спросила она. Я кивнула. Говорить я не могла. Она завела мотор. И мы поехали. Всю дорогу до интерната я сидела у неё на коленях. Она вела одной рукой — второй гладила меня по голове, по спине, по плечам. Нежно. Почти по-матерински, если бы моя мать умела быть нежной. — В этом интернате нет животных, — сказала она снова, когда мы подъехали к воротам. — Кроме одного. Я подняла голову. Посмотрела на неё. — И кого же? Она посмотрела на меня. И улыбнулась. Не той холодной, опасной улыбкой, к которой я привыкла. А другой — тёплой, почти человеческой. — Он не кусает людей, — сказала она. — Только если его сильно попросить. Она поцеловала меня в лоб. Коротко. Сухо. Но я почувствовала — в этом поцелуе было обещание. Или угроза. Я всё ещё не умела их различать. — Пойдём, Вивиана, — сказала она, выключая мотор. — Тебя ждёт карцер. — Вы же сказали, что не сегодня, — напомнила я. — Я сказала — может, завтра. Или через неделю. Сегодня — не завтра. И не через неделю. Сегодня ты просто поспишь в своей комнате и подумаешь о своём поведении. — А вы? — А я подумаю о вашем наказании, — сказала она. — Всех пятерых. И тебя особенно. Она открыла дверь машины. Я слезла с её колен. Ноги затекли, голова кружилась. Но я сделала шаг. Потом другой. — Вы меня всё-таки накажете? — спросила я, не оборачиваясь. — Обязательно, — сказала она за моей спиной. — Но не сегодня. Сегодня — просто иди в свою комнату, ложись и не высовывайся. Я приду позже. — Зачем? Она не ответила. Я пошла к входу. И только на пороге обернулась. Она стояла у машины, смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не умела читать.Но мне показалось — или это была забота? Я отвернулась и шагнула внутрь.