Fate over Hate

***

      Свадьба Чонхвана и Джихуна через неделю.       На кухне Сынмин отгрызает смачный кусок от яблока и перепроверяет отчёт о проделанной работе, присланный организатором. Всё должно быть продумано до мелочей и пройти без сучка, без задоринки, потому что это не чья-то там свадьба, а его самых любимых сыновей. Нет, конечно, сын у Сынмина только Чонхван, однако его парня, а ныне уже жениха, он окрестил таковым почти сразу же после знакомства и начала их крепкой дружбы. Джихун — очень славный омега из хорошей семьи. Но вообще-то им немного рановато выходить замуж, ведь Джихуну недавно стукнуло девятнадцать, а Чонхвану — осенью будет двадцать один. Сынмин — личный пример, как делать не надо, он ведь и сам выскочил замуж в шестнадцать, но Чонхван пошёл несгибаемым упрямством именно в него, а сладкими речами о вечной любви — в отца.       Кстати о нём.       — Чон-а, смазливая катастрофа совершенно точно будет на празднике? — это он уже говорит, прижав телефон к уху. На самом деле подобный вопрос Сынмин задаёт точно раз пятнадцатый с тех самых пор, как дети торжественно объявили о том, что решились, и уговорить их повременить с этим не вышло.       — Пап, мы это уже обсуждали, — Чонхван даже не скрывает усталый вздох и наверняка закатывает глаза. — Конечно же отец приедет.       Разумеется, обсуждали и не раз. И не два. И Сынмин всё никак не отпустит самопророщенную надежду на то, что встречи с его личным аллергеном удастся избежать.       — А он будет со своим профурсетом? — так Сынмин обычно обзывает нынешнего мужа своего бывшего. Их брак распался вот уже как шестнадцать лет назад, но поток взаимных оскорблений в сторону друг друга, а также в адрес хвановых пассий, не прекращается ни на день.       — Пап, — снова вздох, — Ты же знаешь, что он разводится.       — Откуда мне знать, я за ним не слежу.       На самом деле это ложь. Сынмин с жадностью поглощает любой контент, особенно от новостных порталов, который выходит про Хвана, а также про его нынешнего и бывшего мужа (у кобелюки распадается уже третий брак, и это прекрасный повод позлорадствовать). Есть некоторые плюсики в том, что бывший — личность медийная. Осведомлен значит вооружён, но применить это оружие пока некуда. С момента развода они напрочь прекратили общение и вот уже больше десяти лет вообще не виделись. Почти вся коммуникация через адвокатов, сына и других третьих лиц, а иначе сплошные препирательства на повышенных тонах и чемпионат континентов «кто кого острее подденет». Когда Чонхван уезжал на каникулы в Сидней, его сопровождал папа Сынмина, который был не прочь провести отпуск заграницей и избавить сына от лишнего повода контактировать с бывшим, при этом полностью снабжая всей информацией, которая тому требовалась, о Чонхване и не только о нём.       — Пап, пожалуйста, — Чонхван даже не пытается скрыть разочарованный тон. Он уже порядком устал от семейных склок, для которых нет хоть сколько-то резонного повода. Казалось бы, столько лет спустя можно забыть и забить, но пламя обоюдной враждебности никак не потухнет, — Ты же знаешь, что я люблю вас обоих. И я хочу, чтобы оба моих родителя были со мной в этот день. Это эгоистично?       — Ох, милый, нет, прости. Я… ты прав, я драматизирую.       Сынмин больше всего на свете ненавидит, когда Чонхван грустит. И нотки именно этого чувства он услышал в голосе на том конце трубки. К сожалению, Чонхван любит своего поганого отца, и это досадное упущение в воспитании со стороны Кима, которое уже никак не исправить (Сынмин пытался).       — Обещаю вести себя нормально, — отвечает он после небольшой паузы, пытаясь загладить вину перед сыном. Конечно же Джихун и Чонхван не должны страдать и испытывать стыд за выходки родителей последнего. Сынмин обещает, но ловит себя на мысли, что далеко не всегда держит слово, если это касается его бывшего мужа.

***

      Как же такие разные и нетерпимые друг к другу люди вообще сошлись однажды? О, Джихун это тоже спрашивал. Они тогда как раз сидели в квартире Кима, примерно лет пять назад во время зимних каникул, которые омега проводил у дедушки в Сеуле и потому частенько прибегал в гости к своему «другу». Так они друг друга называли, не особо успешно шифруясь от родителей. Не то чтобы никто не верил в дружбу между альфой и омегой, просто с самого начала всему их окружению стало очевидно, что это не тот случай. «Чонхван нашёл себе жениха», — первое, что сказал Сынмину папа в звонке на следующий день после их очередного приезда в Сидней. А Чонхвану тогда, на минуточку, было четырнадцать.       Так вот, несколько лет спустя они проводили каникулы вместе в Сеуле. Однако уже через два дня оба должны были улетать в Австралию, и на фоне этого у Сынмина и Хёнджина разгорелся очередной конфликт по телефону на повышенных тонах. Тот редкий случай, когда говорили они напрямую (хотя и разговором-то их ор назвать трудно), и едва не вызвали стихийное бедствие, беспечно разбрасываясь проклятиями. Суть ссоры никто не вспомнит (возможно, её — сути — и не было), но тогда Джихун и задал давно волнующий его вопрос, наклонившись поближе, шёпотом, словно боясь чего-то.       Чонхван на это закатил глаза, прибавил громкости фильма и ответил так, будто это само собой разумеется:       — Да они просто истинные.       Пока Чонхван таращил глаза с ошарашенным «Да ладно», Сынмин выразил свою любовь отчаянным и протяжным «А-А-А-А», чем-то громко стукнул, взвыл об боли, а уже спустя минуту вышел из своей комнаты как ни в чём не бывало и предложил ребятам мороженое.

***

      Чеджу встречает Сынмина прогретым воздухом, яркой зеленью и иссиня-бирюзовым морем. Он немного устал после рабочих дней и короткого перелёта, но сейчас у него нет времени на отдых. Впереди ещё вереница важных вопросов, которые незамедлительно надо решить, проконтролировать и уладить. Всё должно быть и-де-аль-но. И никакие псевдоавстралийцы не испортят следующие два вечера.       К своему счастью и смущению детей, Сынмин может себе позволить арендовать для торжества красивый аппарт-отель, внешне напоминающий виллу и располагающий открытым бассейном, огромной площадкой, на которой можно устроить застолье и танцпол, собственным рестораном с европейской и азиатской кухней, а также спортзалом. К сынминову несчастью, недоделанный писака взял на себя половину расходов, чем вывел из себя омегу настолько, что пришлось назначать дополнительный сеанс у психоаналитика, чтобы затушить пламя негодования и признать, что да, он отец и это логично, а в противном случае Сынмин не упустил бы возможности попрекать его скупостью до конца жизни и вдобавок упомянуть это в своём некрологе. Если бы не Чонхван, Сынмин бы никогда с этим не смирился.       Подготовка отеля в полном разгаре, когда папа жениха приезжает туда со своей инспекцией. Только выйдя из арендованной машины, Сынмин уже поджимает губы, оглядывая пространство. Встречающий его организатор замирает испуганным кроликом при виде прищуренных глаз, потому что заказчик не из лёгких, он уже внёс тысячу тысяч правок и придрался ко всему, в том числе к обработке края сшитых специально к этой свадьбе столовых салфеток и «не такому» оттенку фрезий. Теперь, когда всё согласовано, до торжества два дня и переделывать что-то будет весьма затруднительно, если и вовсе невозможно, Сынмин орлиным взглядом матёрого ревизора оглядывает зону, где будет проходить торжественная церемония.       Пока у организатора не случилась остановка сердца, стоит заметить, что Сынмин и впрямь человек чересчур дотошный, в некотором плане вредный и предвзятый ко всему, с чем имеет дело. Он принципиальный и прямолинейный, если его что-то не устраивает, он говорит прямо, особо не подбирая слов. В редакции, где уже шестой год он занимает кресло главного редактора, подчинённые его обсуждают по углам и побаиваются. Сынмин из той категории боссов, которых многие ненавидят: строгий, придирчивый, вечно недовольный, делающий выговоры по пустякам и не терпящий, когда что-то идёт не так, как хочет он. В то же время, Сынмин умеет слушать и слышать, не скупится на премию, если работа сделана хорошо, и часто угощает сотрудников обедом за свой счёт. Поэтому те коллеги, что работают уже давно, просто научились уживаться и подстраиваться под начальника, прекрасно осознавая то, что именно редактор Ким вернул легендарному журналу былой статус и славу, устояв под штормовыми атаками конкурентов, пытающихся их потопить.       То, что он видит, ему нравится, но он опять в сотый раз переспрашивает, точно ли привезут достаточное количество свежих цветов и нет ли проблем с тем, что по прогнозу обещают ветер. Спустя час расспросов и доуточнений, Сынмин удовлетворённо кивает и отпускает бледного организатора продолжать работу. Всё вроде бы в порядке и на время он может немного успокоиться. Как будто бы это возможно, когда выдаёшь замуж сына, который вырос слишком быстро и вот-вот оставит своего папу в полном одиночестве.       Чонхвану сепарация от родителей далась легко. Наверное, сказалось то, что он всегда скакал с места на место, живя то в Австралии, то в Корее. Частые командировки Сынмина тоже сыграли определённую роль в том, что Чонхван при всей своей любви к обоим родителям вполне самостоятельный и не нуждающийся в опекающем крыле. По крайней мере не постоянно. А вот Сынмину с этим будет сложновато. Он деловой вечно занятый самодостаточный омега, это правда, но у него нет никого, кроме сына, а тот через два дня создаст свою собственную семью. Ради него по большей мере Сынмин и пахал, как проклятый, последние пятнадцать лет, а теперь и не уверен, нужно ли продолжать и, если нет, сможет ли он остановиться. Ничего другого, кроме как работать, он не умеет. Жить для себя? Он так не привык.       Есть ещё, конечно, папа, но сейчас он живёт свою лучшую жизнь, и Сынмин не посмеет лезть в неё. Папа в своё время отдал его воспитанию все силы и молодость. Будучи отцом-одиночкой, он тянул их маленькую семью, как мог. Затем, когда Сынмин родил ребёнка в шестнадцать, именно папа помогал ему с младенцем, объяснял и показывал, брал на себя заботу о малыше Чон-и, когда молодым родителям нужно было немного времени, чтобы отдохнуть, или, наоборот, лишние часы поучиться и поработать. После развода помощь папы была Сынмину жизненно необходима, а потом, когда он не просто встал на рельсы, но и обрёл стабильность, статус и деньги, когда Чонхван стал уже вполне взрослым, чтобы оставаться дома один, Сынмин в благодарность отправил папу сначала на один курорт, потом на другой, затем в Европу. Тот сначала отнекивался, ехал с неохотой, уже, мол, возраст не тот и да что там делать. Одно дело лететь в Австралию — вроде как, сопровождая внука, по делу. Другое — кататься просто так. Но стоило попробовать, как он довольно быстро втянулся и в родной Корее с тех пор долго не задерживался. Сынмин только и рад был компенсировать то, что отобрал ранее. Сейчас папа полноценно живёт на Кубе с новым мужем, двумя собаками и фермой, и потому увидеться получается не часто. Завтра они встретятся впервые за полтора года, а потом снова разъедутся каждый в свою жизнь.        На личном фронте тоже уныло и сухо. В отличие от бывшего, Сынмин больше ни разу не вышел замуж и даже толковых длительных отношений ни с кем не завёл. Во-первых, у него имелся значимый «плюс один», и далеко не все готовы принять чужого ребёнка, а не просто его терпеть. Во-вторых, в определённый момент карьера Сынмина пошла в гору и он оказался слишком занят, чтобы ходить на свидания или уделять достаточное внимание партнёру. Да и если всё-таки выпадало свободное время, он предпочитал отдавать преимущество Чонхвану, а не кому-то, кто всегда будет минимум на ступень ниже сына. К тому же положение Сынмина и его амбиции ущемляли эго некоторых, а уровень язвительности и снобизма повышался год от года, что тоже не украшало его в чужих глазах. Так что по всем нюансам вкупе искать кого-то становилось слишком энергозатратно и крайне не перспективно, поэтому Сынмин задвинул личную жизнь на зады и, в общем-то, не особо от этого страдал. Теперь, вот, накануне свадьбы сына он чувствует стремительно приближающееся к нему одиночество. А у него даже кота нет, если не учитывать Ли Минхо.       Ещё один огромный плюс этого места — прямой спуск к дикому пляжу. Сынмин подходит к выдолбленным земляным ступеням, но вниз пока не спускается. От ветра с моря путаются волосы, слезятся глаза, а по телу бегут мурашки, пробираясь под рукава мягкого джемпера вверх и скатываясь вниз по спине. Он обнимает себя, глубоко вдыхая и едва заметно приподнимая уголки слегка сжатых губ. Лететь до Чеджу всего час, а он уже и забыл, когда в последний раз чувствовал любимый запах.       Сегодня Сынмин здесь один. Завтра приедут члены семьи и сами женихи, чтобы собраться на ужин, а послезавтра с утра прибудут и друзья непосредственно на торжество. Чонхван и Джихун настояли на камерной свадьбе с самыми близкими именно для них, так что никаких дальних родственников и знакомых знакомых. Может, оно и к лучшему, но сейчас и особенно завтра Сынмину бы не помешала поддержка Минхо. Его едкие плевки и подколы за гранью адекватности можно назвать поддержкой с большой натяжкой, но обычно Сынмину это помогает. Не зря они дружат больше десяти лет. Однако Минхо здесь нет и не будет, он в Сеуле отдувается за них двоих, а Сынмин идёт в ближайший спа и заказывает бутылку вина на вечер в номер. Нервы перед встречей с Хваном нужно привести в порядок.       Только это никак не помогает.       С самого утра Сынмин обращается в дикобраза и находит несколько проблем на пустом месте, ругаясь с организатором свадьбы в течение получаса. Успокаивает его только приезд женихов, но и здесь есть нюанс. Из Сеула они все прилетели одним рейсом: Чонхван с Джихуном, родители омеги и два его дедушки, а также дедушки Чонхвана и их драгоценный сынок, которого Сынмин жаждет скинуть с обрыва (у отеля пять звёзд за расположение и Сынминх их тоже поставит). Хван Хёнджин собственной персоной. Лощёный, одетый с иголочки, словно не с самолёта после долгого перелёта из Сиднея с пересадкой, а прямиком с одной красной дорожки на другую. Выпендрёжник.       — Познакомьтесь, это мои родители, — выходит вперёд Джихун, заземляя своей широкой улыбкой вновь вскипающую агрессию Сынмина, — Чанбин Со и Феликс Ли.       Сынмин и впрямь мгновенно смягчается, переводя взгляд на будущих родственников. Он их уже знает, но пока лишь по телефону, и вот впервые встречает в жизни. Оба молодые, всего на пару лет старше их с Хёнджином. Стоило ли удивляться, что их дети пошли по тому же пути раннего брака. Ничуть. С Феликсом они уже много обсуждали свадьбу, тот предложил удачные идеи, заткнув за пояс приглашённых дизайнеров с их «как лучше». И хотя в некоторых вопросах они долго не могли сойтись, Сынмин не чувствовал того же раздражения, как когда в подготовку попытался влезть Хван. Ладно, он смирился. Сынмин старается больше не обращать никакого внимания на бывшего, хотя здоровается и перекидывается парой фраз с его родителями и родителями Феликса. Оказывается все они прилетели вместе на одном самолёте и из Австралии тоже, заранее договорившись. Отец Чанбина, его брат с мужем и папа Сынмина приедут немного позже, а пока у всех есть достаточно времени, чтобы разместиться и передохнуть в номерах или на территории отеля, пестрящего возможностями для этого.

***

      Громкая музыка рвёт барабанные перепонки. Это совсем не в стиле Сынмина, но это и не его свадьба. Все официальные церемонии давно завершились. Что-то пошло не по плану, накренилась от ветра арка, микрофон в какой-то момент перестал работать, но всё это мелочи по сравнению с трогательной клятвой Чонхвана, в которой он рассказал о том, как впервые осознал влюблённость в своего друга; с их первым танцем; поздравительными словами сквозь слёзы радости; множественными поцелуями; улыбками; вкусом трёхъярусного торта; и тем, какими счастливыми оба выглядят сейчас. В некоторые моменты раньше Сынмину казалось, что у Чонхвана и Джихуна, несмотря на очевидную связь, пока ещё стадия передружбы. Они то и дело рубились в игры, дурачились, кривлялись и отвешивали стёбные комментарии, однако сегодня они вообще не отлипали друг от друга и растворились в нежности настолько, что ни у кого не могло возникнуть никаких сомнений на счёт истинной сути их отношений. Уже как несколько часов они друг другу мужья, и теперь после всех клятв и обещаний, сделав миллион фотографий и выслушав сотню пожеланий, они безудержно отплясывают танцы в окружении своих друзей. Папа Сынмина давно ведёт какие-то неутихающие беседы с родителями Феликса, и они перебрались в холл, устав перекрикивать музыку (а там едва ли тише). Отец Чанбина пытался танцевать, но быстро сдался, не угнавшись за безудержной энергией молодёжи, а самих Чанбина и Феликса подозрительно давно не видно.       Сынмин решает, что он сделал, всё, что от него требовалось, и может наконец расслабиться. От подхватывает со стола открытую и практически полную бутылку белого вина, зажимает между пальцев несколько шпажек канапе с сыром бри и ещё пока твёрдой походкой спускается вниз к пляжу. Чем ниже он оказывается, тем больше звук басов из колонок затихает в шуме волн. Те хоть и не большие, но с брызгами разбиваются о каменистый берег. Без какого-то сожаления Сынмин скидывает свой сшитый на заказ пиджак, едва при этом не уронив драгоценные закуски, и садится на него, вытягивая гудящие ноги. Для большего комфорта туфли стягиваются за задник и улетают в разные стороны, бутылка зажимается между коленей, а свободная рука наконец-то может расслабить галстук и расстегнуть верхнюю пуговицу. Вот теперь действительно хорошо.       Ночь прекрасна. Яркие звёзды над головой, шум моря, терпкий вкус вина. Губы прислоняются к горлышку бутылки почти сразу, а канапешки исчезают слишком быстро. Да и вино тоже, словно испаряется само по себе. Он мало ел на протяжении всего вечера, так что пьянеет почти сразу.       — Страдаешь в одиночестве? — вдруг раздаётся сбоку.       Шум и естественный запах моря скрывают присутствие Хвана до последнего, пока он сам себя не выдаёт. Со смешком и не скрываемой издёвкой в голосе, на которую омега закатывает глаза.       Ему пришлось терпеть это бесячее недоразумение на протяжении вчерашнего семейного ужина, где они вынуждены были сидеть рядом. То и дело они начинали припираться, но всякий раз Сынмин одёргивал себя, не желая позориться и портить праздник детям, которым он, вообще-то, обещал вести себя прилично. Однако Сынмин готов поспорить, что у Хвана в целях на вечер (если не на всю жизнь) стояло вывести его на конфликт и из себя, и он очень старался воплотить свою задумку самыми разными способами, будто одно его существование — уже не резонная причина, чтобы Ким Сынмин скрипел зубами. То шуточку в его сторону отпустит («Ой, Сынмин был таким зубрилой в школе, но чтобы лучше выучить книгу по уходу за младенцами, подкладывал её под подушку»), то физически заденет («Прости-прости, у меня просто ноги очень длинные»). При этом он обворожительно улыбался и пускал остальным пыль в глаза своей нарочитой вежливостью, а у Сынмина антитела к хвановому обаянию, и в его глазах вместо сердечек едва не лопались капилляры от мощности злостных искр, которые он метал в бывшего. Радостный вечер для Сынмина вылился в сплошной стресс, который оставалось только заедать, вследствие чего он всю ночь ворочался из-за тяжести в животе и страдал наутро от отёков.       На самой свадьбе они везде тоже непременно должны были быть рядом — какие-никакие родители всё же. Но там, благо, Сынмин обратил всего себя на женихов, и волнительная радость всецело перекрыла раздражение. Он сам виноват, что родил сына именно от Хван Хёнджина, был молодой и глупый. Уже ничего не поделать, так что он дал себе установку немного потерпеть, а потом они снова не увидятся в течение нескольких лет.       И Сынмин правда справился. Никаких склок, гундежа и словесных перепалок на протяжении целого дня — личной рекорд, он заслужил награду.       А вместо этого в его уютное уединение вновь врывается многоопытный нарушитель его спокойствия.       — Пока тебя не было, наслаждался, — в тон ему отвечает Сынмин. — Так что будь так любезен, свали нахрен отсюда.       Со стороны Хёнджина слышится очередной раздражающий смешок, и он даже не думает уходить, наоборот, нагло садится рядом прямо на пиджак Сынмина.       — Я принёс вино, — торжественно осведомляет он, тряся в воздухе бутылкой, будто та является разрешающим билетом быть здесь.       Возможно, он понимает состояние Кима чуточку лучше, чем тому хотелось бы, ведь его глаза почти сразу же заинтересованно косят в сторону. Последний глоток из своей Сынмин сделал за пару минут до прихода Хёнджина, с разочарованием осознав, что нужно было брать минимум две. А лучше три. Именно поэтому аргумент Хвана имеет смысл, и потому Сынмин проникается праздничным снисхождением, глушит внутри желание утопить хорька на мелководье и не видит ничего плохого в том, чтобы воспользоваться подношением, несмотря на личную неприязнь к доставщику. Так что, не долго думая, он бесцеремонно тянет руку в сторону Хвана, по-прежнему даже не смотря на него. Прежде чем отдать, Хёнджин прикладывается к горлышку губами и немного отпивает. Получив бутылку, Сынмин без капли присущей ему брезгливости делает то же самое, намеренно не замечая приподнятых бровей упрямо сверлящего его насмешливым взглядом Хёнджина. Ну а что, слюней Хвана в своё время в его рту побывало не мало, к тому же он, пусть и с переменным успехом, терпел его целых два дня, так что и эту неприкрытую провокацию выдержит.       В бутылке дорогое вино, букет которого раскрываются постепенно, и пить его вот так, с горла, большими глотками — настоящее варварство. Но Сынмину в кои-то веки совершенно наплевать на это, ведь в сердце искрится радость за Чонхвана и Джихуна (которую не оттеняет даже поволока неуёмной родительской тоски), в голове мягкая дымка от алкоголя, а в лёгких — солёный запах моря. Сегодня он многое спускает на тормозах.       — Не думаешь, что они поторопились?       Сынмин едва не хнычет от того, что Хван портит всю атмосферу, открывая рот. Далеко не в первый раз, между прочим, а сейчас — неужели непонятно, каких больших усилий требуется Сынмину, чтобы спокойно сидеть рядом, а не заботливо приложить пустую бутылку ему аккурат по затылку?       — Я в этом уверен, — цедит он сквозь зубы и вновь присасывается к горлышку, чтобы затушить раздражение. «Надо терпеть», — убеждает себя он. — «Праздник всё-таки».       — И как ты позволил?       — А только я его родитель? — мигом огрызается Сынмин, забывая установку, что дал себе секундой ранее, стреляет в Хёнджина острым взглядом и тут же вновь отворачивается, — Он взрослый уже, меня больше не спрашивает.       И до того, как вырасти, Чонхван тоже умело совмещал в себе послушание и своеволие. Единственный человек, которого Сынмин не мог полноценно контролировать, — его собственный сын. Ну и мужа тоже, уже во многом потому и бывшего. Наследил, зараза, своими генами, а теперь выставляет претензии Сынмину.       На этот раз Хёнджин неожиданно соглашается простым кивком и не продолжает опасный разговор, а вот Сынмин, немного помолчав, снова говорит:       — Джихун хороший мальчик, — почему-то это звучит таким тоном, будто Сынмин оправдывается. Он больше не может запрещать что-то Чонхвану, и всё-таки сейчас их общий сын живёт в Сеуле, что по негласному правилу автоматически накладывает ответственность за все его действия на омегу, — Они уже давно знакомы.       — Мы были знакомы ещё дольше них.       — Не сравнивай! — Сынмин ожидаемо вспыхивает, — Ты не имеешь никакого права делать это, тем более в день их свадьбы.       — Воу-воу, — защищается Хёнджин, чуть отпрянув и подняв руки в знак поражения, не намереваясь в очередной раз ссориться. Здесь и правда не время и не место, это очевидно и так, но и Чонхван заблаговременно взял с обоих слово — пережить эти дни во временном перемирии и без драк (по возможности), — Я вовсе не имел в виду ничего плохого.       — Тогда зачем всё это начал? — наезд омеги сдувается быстро, но складка на лбу и хмурые брови не выпрямляются.       Ответа на это у Хёнджина нет, и их сковывает тишина. Однако как бы Сынмин не кидался в альфу обвинениями и претензиями, он к своему неудовлетворению знает наверняка, что Хёнджин такой же участливый и вовлечённый родитель, который любит их сына. И он так же может оценить ситуацию с двух сторон, побывав на обеих (их родители сходили с ума, когда они признались в том, что натворили, а теперь родители — они сами). И хотя эта свадьба не по залёту, замужество в двадцать лет — может оказаться слишком поспешным решением, даже если по самой настоящей и безграничной любви. Кто, как не Хёнджин, должен в полной мере понять и разделить его чувства.       Образовавшаяся тишина постепенно снимает напряжение. Оказывается, для них двоих находиться наедине дольше пяти минут без покушения на убийство — вполне возможно. Они оба смотрят на то, как волны дробятся о берег, и каждый думает о своём. Сынмин, вот, внезапно оказывается где-то на двадцать лет назад, вновь копаясь в событиях тех дней и ища причины их разлада, но снова ничего не находя. Как будто бы с самого начала они балансировали на взаимных препираниях и вспышках то всепоглощающего обожания, то нестерпимого раздражения. А потом в какой-то момент последнее перевесило всё хорошее, Хёнджин распсиховался и ушёл, а Сынмин обиделся и выкинул его вещи из окна. Пока их сверстники ещё и думать не думали о замужестве, Сынмин и Хёнджин уже разводились и устанавливали правила совместной опеки.       Содержимое бутылки в руках Сынмина исчезает слишком быстро, из-за чего горизонт то и дело кренится и приходится часто жмуриться, чтобы собрать картинку перед глазами. Он распахивает их внезапно, когда переменчивый ветер обдаёт его более резким запахом моря, и упирается взглядом в Хёнджина, смотрящего на него задумчиво и… как долго? Сынмин сглатывает. Когда-то очень-очень давно, рисуя сердечки на полях тетрадки, внутри которых были непременно буквы «HJ», Сынмин фантазировал, что вместе они будут много путешествовать, целоваться и вот так же видеть друг друга в отражении глаз напротив. Вся жизнь была впереди и он планировал разделить её с Хёнджином — своим истинным и первой любовью, для которого и он тоже был первым. Но тогда Сынмин и подумать не мог, что они будут яростно швыряться друг в друга вещами и раздражаться по пустякам, а потом и вовсе разорвут отношения настолько резко и болезненно, что даже много лет спустя раны так и не затянутся.       — Что ты здесь делаешь, Хёнджин? — спрашивает он, запнувшись всего один раз.       — Ким Сынмин, ты сколько выпил, раз забыл про свадьбу сына? — с хохотком подтрунивает альфа, оголяя зубы.       — Не валяй дурака, — в голосе Кима уже ничем неприкрытое раздражение, — Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю.       — Ну, — Хёнджин пожимает плечами, — Я подумал, что нам надо отметить это, тебе и мне, понимаешь? Несмотря ни на что, Хван Чонхван — лучшее, что мы сделали.       Сынмин на это прыскает.       — Ты не много старался, — он пререкается скорее по привычке, скрывая за этим то, что на самом деле его трогает желание Хёнджина, разделить этот момент вместе.       — Тебе всё равно понравилось, — игриво подмечает альфа, выглядя при этом уж совсем нестерпимо раздражающим, за что получает ощутимый толчок, от которого ни на сантиметр не двигается.       Зато Сынмина немного ведёт в сторону и он упирается рукой, чтобы не упасть. Теперь он оказывается ещё ближе к Хёнджину и пересекает невидимую черту. Может быть, дело в месте, окружённом флёром любви и счастья, может, в воспоминаниях, которым он опрометчиво придался, или запахе моря, что кружит голову, а может в чрезмерной порции алкоголя. Скорее всего — причина во всём сразу, и вперёд они оба подаются одновременно, исключая возможность обвинять в этом кого-то одного.       Губы Хёнджина такие мягкие и напористые, что Сынмин почти сразу стонет ему в рот, не особо сдерживаясь. Наоборот, он, не теряя координацию, с не меньшим рвением перелезает на его бёдра, едва при этом не заваливая их обоих. Из-за этого Хёнджину приходится подхватить омегу под ягодицы, пальцы на которых сразу же сжимаются и тем самым провоцируют новый хнычущий стон. Реакция Хёнджина незамедлительна, и он ни коим образом не пытается скрыть свою усмешку и намерение этим поддеть Сынмина.       — Даже спустя столько лет ты всё такой же нуждающийся и нетерпеливый.       — Займи свой чёртов рот делом, — ворчит на него Сынмин, суетливо шаря руками внизу, чтобы выправить чужую рубашку из штанов. Та не поддаётся так просто, из-за чего омега пыхтит и ёрзает сильнее, не щадя выдержку Хёнджина.       — Давай поднимемся наверх.       Сынмин слишком занят, чтобы отреагировать на предложение сразу. Его пальцы, наконец, успешно добираются до оголённой кожи под рубашкой и, быстро её обласкав, уже принимаются за ремень. В конце концов он всё-таки отвечает:       — Нас увидят.       Да уж, будет странно объяснять причины, почему ещё утром они сцепились языками в очередной перепалке, а вечером — в поцелуе. У Сынмина ещё нет чётких ответов по этому поводу даже для себя, но пока ни один из них не задаётся вопросами.       — Нет, мы обойдём вокруг, никто не увидит. И я прихвачу ещё вина, м?       Сынмин на пару секунд зависает на этом предложении и его руки тоже останавливаются. Видимо, в таком состоянии он не особо способен одновременно думать и делать что-либо.       — Пойдём, — словно змей-искуситель уговаривает его Хёнджин и тычется губами в покрытую испариной шею, которая в момент возбуждения так особенно сильно пахнет всегда спокойной магнолией.       У Сынмина нет сил сопротивляться даже из вредности, ведь это очевидно лучший вариант из расчёта удобства и последствий. Если уж предстоит потрахаться с бесячим бывшим, то куда лучше сделать это за закрытой дверью и в постели, не рискуя быть увиденным кем-то из гостей (половина из которых дети, хоть уже и совершеннолетние) и оказаться с обтёсанной каменистым берегом спиной. Даже в таком состоянии рациональность в нём не усыпить, и Хёнджин, конечно, не мог этого забыть, но проблема в том, что слезть с чужих колен и подняться на ноги в его состоянии не так-то просто. Однако именно в эту секундную заминку формируется его намерение, оно же ответ на незаданный вопрос. Поэтому вместо того, чтобы скинуть с себя нагло лапающие ладони и заявить об ошибке с абсолютной невозможностью продолжения, он пытается подняться, а Хёнджину приходится его поддерживать, чтобы не свалился. Получается не сразу, и когда Сынмин упрямится с привычным «я сам» и отталкивает помогающие ему руки, то Хёнджин со смешками переключается на сбор бутылок и обуви, перекидывает пиджак через предплечье и следует прямиком за пошатывающимся омегой. Сынмин вскидывает голову перед лестницей и тяжело вздыхает. Перед ним ступеней пятьдесят, не меньше. С трудом верится, что подняться по лестнице будет легко, несмотря на наличие перил. Может, ну его, этот секс, или всё-таки притвориться совсем беспомощным, чтобы оказаться на чужих руках?       — Что, пьянчушка, вызывать спасателей? — раздаётся насмешливое за спиной.       — Завали, — огрызается Сынмин, не оборачиваясь, — Иначе тебя уже не спасут.       Хёнджин бесстрашный, раз так неприкрыто хохочет, но энергия от раздражения придаёт Сынмину сил и ускорения. С убийством Сынмин повременит, это всегда успеется, но конкретно сейчас ему кое-что от Хёнджина надо. Он даёт себе время и шанс отступить от намеченного — если не передумаю к последней ступеньке, то возьму всё, что мне нужно, и отыграюсь на нём. Разбираться в том, какие мотивы преследует Хван, не очень хочется. Похотливый кобелюка, замужний, между прочим, а всё такой же — поманили пальцем и идёт следом, иногда страхуя Сынмина предплечьем прямо под ягодицами (— Убери клешни. — Шевели булками). Свои же мотивы Сынмин знает и скрепя сердце принимает. Поддался слабости — это правда. Но и желание-то не сиюминутное, а вытащенное из угнетённого сундука с надписью «Ни в коем случае». Но случай представился, а Хёнджина даже шантажировать не пришлось, не отстаёт ни на шаг, как за Гамельнским дудочником. Сынмин знает, чего желает. Алкоголь влияет на его координацию и замедляет реакцию и скорость мысли, однако не он руководит им. У Сынмина, конечно, достаточно внутренних барьеров и самозапретов, но кроме этого вредности, своенравной придури и несгибаемого упрямства. Так что если сам Сынмин не захочет, то ни крепость, ни количество выпитого ничего не изменят. А он хочет. Хотя бы ещё один раз, который спишет на что угодно (алкоголь, обстоятельства, помутнение рассудка), если потребуется. Да он вообще готов скинуть ответственность на Хёнджина, если тот посмеет лишний раз открыть рот, обставит всё так, будто альфа воспользовался его уязвимым состоянием. Может, так оно и есть, уж Сынмин не удивится, но и сам он собирается воспользоваться Хёнджином.       Подъём по лестнице занимает больше времени, чем ожидалось. Наверху по-прежнему не стихает вечеринка, но кажется, людей стало поменьше. Хван вызывается ухватить ещё вина, а Сынмин сразу же сворачивает в сторону, чтобы обойти площадку по кругу и ни с кем не столкнуться. Он краем глаза цепляется за сына, сидящего за столом, и видит танцующих медляк Феликса и Чанбина. Последнему Хван даже салютует початой бутылкой.       В холле Сынмин вызывает лифт и упирается лбом в стену. Оказаться в помещении после свежего воздуха в его состоянии чревато волной головокружения. Обычно собранный и во всём контролирующий себя омега сейчас выглядит совершенно непринуждённым и небрежным в отношении того, что о нём подумают. Его укладка растрёпана, на щеках винный румянец, а стоять прямо задача не из простых. С вином на сегодня точно хватит, иначе его стошнит или он позорно уснёт раньше, чем получит задуманное, а он уже слишком далеко зашёл, чтобы пасовать назад.       Хёнджин появляется довольно быстро, держа в руках новую бутылку и всё ещё кимовы ботинки и пиджак. Он заглядывает ему в глаза и прищуривается, словно пытается выяснить, не передумал ли Сынмин. «Что, придурок, боишься, не перепадёт?» — омега с трудом сдерживает себя от язвительного хмыка. Где-то на периферии свербит обидное понимание, что Хёнджину от него ничего, кроме секса, и не надо. Однако Сынмин ловко затыкает это чувство едва ли лживым «Мне тоже».       Все номера, кроме пентхауса молодожёнов, располагаются на втором и третьем этажах. Их комнаты на третьем, но не рядом. Уже в замкнутом пространстве лифта напряжение нарастает вновь, и Сынмин нетерпеливо расстегивает пуговицы рубашки, ворчливо жалуясь, что ему жарко, и тянется к бутылке в руках Хвана утолить жажду, забыв о недавнем решении больше не пить. Однако с полглотка он осознаёт, что дело не в этом, и меняет источник спасения, тыкаясь губами в рот альфы.       Лифт приезжает слишком быстро и приходится снова оторваться друг от друга. Хёнджину хватает ума предусмотрительно выглянуть из открывшихся дверей первым. Он быстро убеждается, что в коридоре никого нет, и тянет несопротивляющегося Сынмина за руку. Комната альфы ближе к лифту, так что вваливаются они именно в неё. Пиджак и обувь Сынмина тут же сбрасываются на пол, бутылка оказывается на открытой полке шкафа для верхней одежды, и Хёнджина наконец без препятствий и опасений подхватывает омегу под бёдра и прижимает к стене. Пятки то ли из-за вредности Кима, то ли из-за неуклюжести бьют альфу сзади по ногам, но это совсем не повод отрываться от мокрого поцелуя. Думал ли кто-то из них, что вечер заиграет подобными красками? С большей вероятностью их родители, что до сих пор вполне неплохо общаются, сделали ставки на то, кто первым начнёт скандал.       В какой-то момент Сынмин начинает больше кусаться, чем целоваться, и это становится сигналом для Хёнджина опустить его и вместе попятиться к кровати, попутно пытаясь раздеться. У рубашки Сынмина отлетает пара пуговиц, из-за чего он шипит и бьёт Хёнджина по рукам, расстёгивая уцелевшие уже сам. Довольно быстро та летит к изножью кровати, туда же и рубашка альфы. Для человека, который ещё недавно некрепко стоял на ногах, Сынмин довольно ловко выпрыгивает из штанов и падает спиной на кровать, пружиня на мягком матрасе и раскидывая в стороны руки.       Хёнджин зависает. Они не включили свет, но ночь благодаря луне и внешней подсветке отеля заливает комнату голубоватым свечением. Ничуть не смущаясь своей открытой позы, нагой Сынмин смотрит на него с выжидающим прищуром. Очевидная для альфы реакция Хёнджина, который смотрит одновременно удивлённо и с жадностью, ему льстит, и Сынмин едва сдерживает губы, чтобы те не расползлись в предательской довольной улыбке. «Не ожидал?» — спрашивает он мысленно, но с вызовом, — «Думал, я такой же, как и раньше?». Сынмин не надеется, что тот помнит, но ему будет чертовски обидно, если Хёнджин его полностью забыл в череде своих бесконечных похождений. Правда в том, что прошло много лет, и Хёнджин никогда не пытался его вернуть, а Сынмин… злился и лишь сильнее отталкивал. Но всё-таки когда-то давно Хёнджин был у него первым. Наверняка где-то в воспоминаниях Хёнджина Сынмин запечатлён подростком с угловатым и в некотором роде нескладным телом. Затем благодаря беременности и родам он самым естественным образом немного округлился и появилась мягкость, которую Сынмин стеснялся и ненавидел, и такого себя он точно хочет, чтобы Хёнджин забыл. Тем не менее сейчас нет и следа от прошлых несовершенств, вместо которых появились незнакомые привлекательные изгибы взрослой омежьей фигуры. Неудивительно, Сынмин давно не подросток и не юноша, да и к тому же приходится не пропускать занятия йогой и пилатесом, чтобы не развалиться в свои всего-то тридцать семь. Хвановскому актёрчику он уступает только возрастом, но в остальном — ничуть. Хёнджин должен быть благодарен, что Сынмин даёт ему просто так и не попытается отсудить впоследствии целое состояние.       — Ты забыл, что нужно делать?       — Жду, когда будешь умолять, — хмыкает в ответ Хван, выходя из оцепенения.       — Тогда расходимся.       — Нет уж.       Он довольно быстро избавляется от остатков одежды под прицельным взглядом омеги, над которым без большего промедления нависает. Сынмин хочет взять по максимуму, раз уж всё равно будет корить себя за это на трезвую голову. Он тянется к альфе, не позволяя отстраниться слишком сильно, и мстительно оставляет на нём свои отметины. Это не похоже на то, что было между ними раньше, хочется быстрее, резче и жёстче, так что в какой-то момент Сынмин и вовсе оказывается грубо прижатым лицом в подушку, скользя разъезжающимися коленями по простыням. После стольких лет сексуального покоя это слишком много, до крика, до судорожного сжатия. Сынмин не понимает, чего хочет больше, прекратить или никогда не заканчивать, поэтому в какой-то момент хнычет от бессилия и невозможности совладать с собственными чувствами.       Хёнджин его не щадит, у него откуда-то чрезмерная энергия и открытое желание вытрахать из Сынмина душу. Может, это месть за все те годы, что омега обвешивал его уничижительными комментариями и недобрыми пожеланиями, — других вариантов у Сынмина нет. Но для мести пытка чересчур сладкая, так что жаловаться он и не думает. И это ведь только сегодня. Всего один раз он позволит придурку так с собой обращаться, а себе — поддаться обаянию и напору и побыть обычным омегой во власти теперь уже умелого альфы. В конце концов у него давно никого не было, порцию удовольствия Сынмин точно заслужил, а то, что так громко стонет он именно под ненавистным Хваном, — ну что же, так вышло. Ничего личного, Сынмин поддался собственному желанию, а тот удобно оказался рядом. Взаимная выручка. Хёнджин делает это, потому что Сынмин ему позволяет. Между ними совсем ничего не поменяется. Это просто хороший секс и ничего больше.

***

      Сухость во рту будит Сынмина ещё до того, как за окном начинает светлеть. Увы, спустя всего секунду осознание бьёт его беспощадно. Не то, чтобы он полностью протрезвел, но всё-таки уже сейчас сожаление о случившемся поднимается к горлу сгустком тошноты. Он туго сглатывает, пытаясь мысленно оправдать себя, но голова слишком сильно болит от вина, которое Сынмин больше никогда не купит, и вины за предательство собственных убеждений. Громкое сопение Хёнджина за его спиной не даёт усомниться, да и тянущие мышцы тоже. К тому же Сынмин никогда не страдал амнезией после попоек и этот раз не становится исключением. Что же — он сам так решил и не передумал, удовольствие получил, так что грех жаловаться.       А вот с жаждой надо что-то делать. Сынмин аккуратно выбирается из-под одеяла, сразу же покрываясь мурашками от прохладного утра. Он слегка пошатывается спросонья, но очень старается не издавать шума. Не хочется как-то коммуницировать с Хваном прямо сейчас (и вообще), гораздо больше его интересуют вода и полный мочевой пузырь. Одежду он находит на ощупь, накидывает только рубашку, полагая, что быстро проскочит по коридору и не встретит никого в сколько-то там раннего утра. Хорошо, что Хёнджин предусмотрительно взял его пиджак, потому что именно в нём карта от номера омеги. Совершать подвиг со спуском на пляж и подъёмом обратно сейчас выше его сил.       Тихо выйдя в коридор, он придерживает дверь. Щелчка не избежать, но Сынмин очень надеется, что сон Хёнджина не стал со временем слишком чутким. Раньше даже плач Чонхвана под самым ухом будил его далеко не сразу.       Чем ближе Сынмин к своему номеру, тем сильнее его тошнит. Он едва успевает открыть дверь, сбрасывает вещи на пол и падает на колени перед унитазом, опустошая желудок. «Я больше никогда-никогда не буду так напиваться» — обещает он сам себе. Хочется свернуться клубком прямо на кафеле в ванной, но Сынмин не поддаётся этому желанию, и когда позывы спадают, умывается и чистит зубы, чтобы перебить горечь во рту. Ни о каком Хёнджине в тот момент он совсем не думает, желая поскорее оказаться в постели. По-хорошему, надо бы принять душ, но так он взбодриться и не уснёт, поэтому плюёт на собственное правило и кутается в белоснежное одеяло, будучи «грязным». Слишком много исключений за эти два дня в его жизни, но конкретно в этот момент Сынмину кристально наплевать.       Второй раз он просыпается, когда уже светло. Начало одиннадцатого — подсказывают часы, и Сынмин с удовольствием поспал бы ещё немного, но больше не заснёт, да и нужно проводить молодожёнов.       Усилием воли он поднимает себя с кровати, осушает целую бутылку воды и проглатывает таблетку анальгина в надежде унять головную боль. Немного посидев, плетётся в душ и, наконец, смывает с себя усталость и следы вчерашних приключений, но в какой-то момент напряжённо замирает, усиленно пытаясь вспомнить, предохранялись ли они. Это добавляет новой головной боли. Вроде бы да, а вроде бы и нет. В первый раз точно, но они им не ограничились и… чёрт, Сынмин стукает себе по лбу лейкой душа. Ему определённо нужна аптека. Но с этим он разберётся немного позже.       Для начала ему нужно привести себя в порядок. Выглядит он откровенно плохо, и патчи, которые клеятся под глаза, сразу же сползают в абсолютном бессилии.       Ближе к одиннадцати он, наконец, выползает из номера. Проходя мимо комнаты, из которой сбежал парой часов ранее, Сынмин ненароком прислушивается, замедляя шаг, но за дверью тишина. Зато внизу шум слышно уже в холле. Хохот и разговоры доносятся из ресторана, куда Сынмин и направляется. Внутри компания из Чонхвана, Джихуна и парочки их друзей. На открытой веранде с видом на море Сынмин также замечает Феликса с его папой, блаженно распивающих коктейли.       — Доброе утро, — приветствует Сынмин, не узнавая своего хриплого голоса. Под неровный строй ответных приветствий ребят, он оказывается рядом с сыном, опираясь на спинку его стула. — Как спалось? Или чем вы там занимались?       — Па-а-ап! — протяжно осаждает его Чонхван, — Перестань.       — Да ладно, понятное дело, что вы пересчитывали деньги из конвертов, — он подмигивает смутившемуся Джихуну, на губах которого появляется озорная улыбка, а друзья Чонхвана поддерживающе смеются.       — Твой второй ближайший родственник ещё не спускался? — Сынмину даже не нужно стараться звучать пренебрежительно, но в то же время от предстоящей встречи он немного волнуется. Не хочется как-то объясняться, и он надеется, что Хёнджин тоже понимает, что им обоим это не нужно и уместнее всего молча замять случившееся и забыть.       — Он ведь уже улетел.       — В смысле? — Сынмин теряется, не ожидав ничего подобного. — Когда?       — Час назад. Он вообще-то заранее об этом говорил, ты разве не знал?       Может, и знал, но не принял во внимание, как всегда пропустив информацию о бывшем сквозь фильтр неважности. Вот, значит, как. То есть Хёнджин затащил его в постель, зная, что утром покинет страну. Удобно. Сынмин сжимает спинку стула от ярости, но старается поддерживать лицо. Он чувствует себя использованным, хотя и сам преследовал те же цели. И пусть начало получилось спонтанным, впоследствии всё обернулось именно так — никаких обязательств, просто необходимость разрядки под влиянием напряженного дня и эмоций от свадьбы.              — Понятно, — он намеренно больше не смотрит в глаза сына, опасаясь, что тот увидит лишнее. После стресса, алкоголя и неожиданного разочарования там, где его быть не должно, эмоции скрывать сложнее, — Ну тогда ладно, пойду поем. Отдыхайте пока.       Он натянуто улыбается и отходит в сторону. Аппетита нет, и всё же Сынмин берёт чашку кофе. Изнутри распирает негодование и раздражение. Ему должно быть лучше от того, что Хван вовремя свалил и не мозолит глаза поутру. Только почему-то это, наоборот, особенно сильно злит. Что бы Хёнджин ни делал, это непременно оборачивается головной болью Сынмина. Связаться с ним повторно, пусть и для ничего не значащего перепихона, было очень-очень тупо.       Поэтому Сынмину нужно как можно скорее выкинуть это из головы и забыть о Хван Хёнджине. Ничего страшного, он всегда знал, что от Хвана не стоит ничего ждать, даже банального уважения — Сынмин, как бы там ни было, папа его сына, и вроде как не очень по-джентельменски поиметь его и молча свалить в закат. Точнее в рассвет и на другой континент. Скатертью дорожка! Всё останется здесь, на Чеджу, и когда он вернётся в Сеул, то и не вспомнит об этом в потоке дожидающихся его дел. Подумаешь.       «Это не проблема, — подытоживает Сынмин, делая глоток кофе, — Мне вообще наплевать».

***