Эмпирей: Та, что знала раньше

Квартал целителей. Предательство

      Габриель Аетос всегда радел за благо своей страны. Даже не так. Благо! Когда никакая тварь не мешает и не лезет, когда всё идёт по чётко очерченному плану — это ли не высшая степень блага? И когда в чётко очерченном плане наметился День Призыва, он ожидал очередное пафосное стояние на плацу, жеманные улыбки и взаимные расшаркивания с руководством колледжа и его руководящим генералом Сорренгейл. Пока генералом. Всё же, какой бы сильной и отважной ни была Лилит, она женщина и не может надлежащим образом воспитывать воинскую элиту Наварры. Другое дело он!       Аетос до сих пор с трудом мог переварить события этого дня. Прибыв из Калдира в это место, полковник ожидал, что всё пройдёт как всегда… но реальность внесла свои коррективы. Весть о том, что Лилит Сорренгейл силком втащила свою младшую калечную дочурку в Квадрант, встретила его на Лётном поле, когда он только спустился со своего дракона.       Это безумие не поддавалось никакой логике, и Габриель до сих пор чувствовал, как внутри всё кипит от возмущения. Что эта баба себе позволяет? Согласно всем отчётам ведомства в Калдире, младшую Сорренгейл всё это время готовили исключительно в Квадрант Писцов. Она должна была занять место Маркхема, когда придёт время.                         Официальные рапорты, медицинские карты, архивные ведомости — всё, что Габриель лично просматривал в своём кабинете, криком кричало о том, что девчонка слаба, немощна и едва способна поднять что-то тяжелее книжной пыли. Её годами держали в Главных Архивах Наварры, подальше от настоящей войны и реальной крови, зато набивали голову государственными тайнами, закрытыми картами и шифрами, к которым обычного кадета не подпустили бы даже под страхом трибунала.       И Лилит швырнула эту немощь на Парапет? Человека, который из-за бумажной ширмы Писцов знает слишком много государственных секретов, отправить туда, где выживаемость первокурсников меньше пятидесяти процентов? Один неверный шаг на мосту — и её труп со всеми тайнами королевства полетит в пропасть. Это был не просто материнский каприз, это был саботаж высшей категории. Лилит обязана была подать официальное прошение в Высшее командование, согласовать этот перевод с Советом, дать им возможность наложить вето ради безопасности страны! Но нет. Генерал Сорренгейл провернула это единоличным приказом по гарнизону, нагло поставив столицу перед фактом.       Но больше всего Аетоса бесила та скрытая пощёчина, которую Лилит этим шагом отвесила всей столичной номенклатуре. В Калдире существовал негласный, веками выверенный пакт: элита оберегает свою кровь. Своих детей Габриель и его соратники всегда пристраивали на безопасные, штабные должности. Даже его собственный сын, Дейн, хоть и пошёл во Всадники, был сильным, идеально подготовленным парнем, чьё продвижение тщательно курировалось. А Лилит… Лилит решила поиграть в идеальную справедливость. Швырнув свою, как был уверен Аетос, абсолютно не готовую к бою дочь на Парапет на общих основаниях, она создала опаснейший прецедент.       «Перед законами Басгиата все равны, даже моя кровь», — как бы говорила она Наварре. Если Совет проглотит это, завтра общественность потребует отправить на передовую детей остальных министров и чиновников Калдира. Она ломала их выверенную годами систему.       Но Квадрант умел преподносить сюрпризы, способные испортить даже самый тщательно подготовленный триумф. Хрупкая Вайолет не только каким-то чудом пересекла Парапет, но и в первый же час успела распороть кинжалами Джека Барлоу — кадета, который при иных обстоятельствах не заслужил бы и секунды внимания полковника. Обычный, наглый, скудоумный громила. И всё же наметанный взгляд Аетоса сразу вычленил в нём полезные качества: первобытную жестокость, грубую физическую силу и полное отсутствие принципов.       Из такого мяса, при верных вводных и твёрдой руке, мог получиться идеальный исполнительный палач на передовой. А теперь этот перспективный ублюдок лежал грудой кровоточащей плоти в Квартале целителей из-за девки, которая, согласно личной карточке, должна была рухнуть от первого же порыва ветра. Габриель скользнул холодным, оценивающим взглядом по бледному лицу хрипящего Барлоу, и в его голове с сухим щелчком встали на место новые тактические фигуры.       Если девчонка заляжет на дно под крылом матери, он до неё не дотянется. Но если покалеченный громила поднимется… если завтра он войдёт на брифинг так, будто ничего не произошло, случайный триумф Вайолет рассыплется в прах. Барлоу станет идеальным тараном — слепым от ярости оружием, которое уничтожит дочь генерала прямо на испытаниях, по всем суровым правилам Квадранта. И Лилит не сможет вмешаться: она сама отдала девчонку этой системе. Аетосу нужно было лишь вернуть нужную фигуру на доску. Любой ценой.       Полковник усмехнулся краем губ и шагнул вперёд, выходя из колеблющейся тени масляной лампы. Сухой, леденящий стук армейских сапог раздался у самой кушетки, заставив Нолона вздрогнуть.       Запах лазарета Басгиата въедался под кожу с первого вдоха: остывающая кровь, жжёная плоть, спирт и приторно-сладкий привкус магии мендеров, часами висевший в воздухе в тщетной попытке склеить то, что Квадрант разрушал с такой лёгкостью.       В самой дальней палате интенсивной терапии горела одна тусклая масляная лампа. На кушетке, тяжело и хрипло дыша, лежал Джек Барлоу. Его огромный торс был обнажён, а от груди до паха тянулась чудовищная, сочащаяся сукровицей мешанина из разорванных мышц и наспех стянутой кожи. Вайолет Сорренгейл знала, куда бить: её клинки едва не превратили его внутренности в фарш.       Мендер Нолон тяжело опирался ладонями о край кушетки. Его лицо посерело от смертельной усталости, на лбу выступили крупные капли пота, руки заметно дрожали. Он уже несколько часов подряд вливал восстановительную магию в это изломанное тело, выжимая собственный резерв до последней капли.       В этот момент дверь палаты отворилась с едва слышным скрипом. На пороге появился полковник Аетос — выпрямленный, неторопливый, безупречно собранный. В его идеально отутюженной форме и спокойном взгляде не было ни капли сострадания. Только холодный, шкурный интерес.       — Ему нужен покой, полковник, — хрипло выдохнул Нолон, не оборачиваясь. — Я зашил основные сосуды и вернул органы на место, но ткани слишком сильно повреждены. Если я продолжу форсировать регенерацию, его сердце просто не выдержит нагрузки чистой магии. Кадету нужен сон. Хотя бы до конца недели.       За спиной лекаря раздался сухой, леденящий шаг армейских сапог. Он подошёл вплотную к Нолону, и его ладонь в кожаной перчатке жёстко, с силой опустилась на плечо мендера, заставляя того выпрямиться.       — У него нет недели, Нолон, — негромко, но до хруста в костях отчётливо произнёс Аетос.       — И у тебя её тоже нет, друг мой. Мне плевать, сколько сил ты в него вольёшь и насколько пуст будет твой собственный резерв к утру. Завтра утром этот мальчишка должен сидеть на Боевом брифинге у Деверы. Сидеть прямо, улыбаться и жрать глазами девчонку Сорренгейл.       — Вы не понимаете, риски слишком…       — Риски здесь просчитываю я, — перебил Аетос, сильнее сжав пальцы на плече лекаря. — Сделай так, чтобы утренний рапорт показал абсолютную боеспособность Барлоу. Он — Всадник, или, по-твоему, Квадрант раскиснет из-за того, что девчонка Писца удачно взмахнула ножиком? Подними его на ноги. Любой ценой. Это приказ.       Аетос брезгливо скользнул взглядом по бледному лицу Джека, который в этот момент судорожно дернулся и глухо зарычал от боли сквозь плотно сжатые зубы. Полковник удовлетворенно хмыкнул, развернулся и стремительным шагом покинул палату. Нолон, тяжело дыша, посмотрел на свои дрожащие ладони, из которых всё еще струился слабый золотистый свет мендера. Собрав остатки сил, он сделал последнее мощное вливание магии, заставляя края глубокого шрама на животе Джека сойтись чуть плотнее, и, пошатываясь от истощения, вышел следом, погасив лампу.       Палата погрузилась в глухую, непроглядную тьму.       Джек остался один на один со своим персональным адом. Его эго, его гордость, его статус непобедимого громилы были растоптаны девчонкой, которую он собирался сбросить с Парапета как надоедливую муху, как всем ненужный элемент. А она выставила его посмешищем перед всем курсом в первый же день.       — Сука… — прохрипел Джек, впиваясь пальцами в простыни так, что затрещала ткань. — Мелкая… тварь… я убью тебя… убью…       Ненависть внутри него была настолько концентрированной, что он перестал чувствовать границы собственного тела. Джек метался в лихорадке. Он не думал о магии, он не искал силу — он просто захлебывался слепой, животной яростью, желая только одного: встать и свернуть Сорренгейл шею.       И пока его разум плавился от бреда и злобы, его изуродованное тело, перенасыщенное хаотичной регенеративной магией Нолона, превратилось в грязную, кровоточащую трещину.       В ментальный вакуум, который сам по себе, без ведома парня, нарушил баланс.       И Басгиат отозвался. Не на призыв — на эту гниль внутри него.       Снизу, изголодавшаяся, сырая и древняя, потянулась тьма. Джек ничего не почувствовал — для него это был лишь очередной приступ удушливого лихорадочного холода, от которого сводило челюсть. Он просто слепо хрипел, проваливаясь в беспамятство.       Но в реальности по железным ножкам койки, через матрас, прямо к его распахнутому животу поползли невидимые, мертвые эманации земли. Чужеродная сила бесцеремонно ворвалась в его раны, вступая в реакцию с остатками магии мендера. Ошметки мышц внутри живота Джека начали скручиваться, стягиваться и затягиваться с неестественной, пугающей скоростью, буквально сплавляясь под воздействием этого темного катализатора.       Лихорадка резко отпустила его. Дыхание Джека выровнялось, а на смену боли пришло глухое, тупое оцепенение. Зараза пустила корни в его плоть, пока он спал без задних ног, даже не подозревая, какую цену заплатят окружающие за то, что утренний рапорт назовет его «абсолютно здоровым».       В полной темноте лазарета огромный кадет на секунду дернул веком. И в этой темноте, отражая внутреннее, еще не осознанное им самим безумие, на долю мгновения вспыхнул и погас багрово-красный огонек.

Кабинет Генерала Сорренгейл. То же время

      Лилит Сорренгейл стояла у окна своего кабинета, заложив руки за спину. За стеклом, в чернильной темноте ночи, Басгиат глухо рокотал — Квадрант Всадников никогда не спит по-настоящему. На её лице, застывшем, словно высеченная из камня маска, не отражалось ни единой эмоции, но пальцы, сцепленные за спиной, были напряжены.       Официальная часть Дня Призыва наконец завершилась. Построение после Парапета, пафосные речи, жеманные улыбки столичных гостей — всё это осталось позади.       На массивном дубовом столе лежал свежий рапорт контрразведки. Дверь кабинета бесшумно приоткрылась, и на пороге возник капитан. Он не произнес ни слова, лишь коротко склонил голову, ожидая дозволения говорить.       — Полковник Аетос разродился действиями? — Голос Лилит прозвучал ровно, разрезая тишину кабинета, словно клинок.       — Да, Генерал. Как вы и предсказывали. Он дотерпел до конца вечернего приёма, держал лицо, но едва погасли огни в Административном крыле — направился прямиком в лазарет. Мендер Нолон уже несколько часов пытается стабилизировать Барлоу, и полковник сейчас там. Наши люди докладывают, что Аетос в ярости после того, что увидел на Построении. Лилит медленно повернулась к капитану. Её глаза сузились.       — Разумеется, он в ярости. На Построении Габриелю пришлось воочию лицезреть, как рушится его хвалёный столичный порядок. Вайолет. Её хрупкая, вечно ломающаяся девочка, которую они в Калдире по бумагам похоронили ещё до Парапета, стояла в строю Четвёртого крыла. А это их «перспективное мясо», Барлоу, на которого они обратили внимание из-за его габаритов, даже на ногах держаться не могло. Мой демарш со всадничеством Вайолет сломал Аетосу всю игру, и теперь он пошёл в лазарет собирать осколки. Она подошла к столу и оперлась о него ладонями, точь-в-точь повторяя позу, в которой сейчас в лазарете стоял изможденный Нолон. Но в отличие от лекаря, в Лилит не было усталости — только холодная, концентрированная власть.       — Аетос думает, что сможет взять этого дворового пса в оборот и использовать против моей дочери. Он надеется, что если Нолон залатает Барлоу к утру, то случайный, как Габриель думает, триумф Вайолет превратится в пшик на первом же тактическом брифинге. Пусть пытается. Но Басгиат — это моя территория. Здесь действуют законы Квадранта, а не столичные интриги. Генерал подняла взгляд на капитана, и в её глазах вспыхнул опасный огонь.       — Перекройте Аетосу и его канцелярии любой доступ к личной карточке Вайолет. Измените уровень секретности её медицинских отчётов из Архива Писцов — Калдир не должен знать ничего о её реальных показателях, кроме того, что им положено по регламенту.       Пусть и дальше считают её немощным книжным червём, так им будет больнее падать. И усильте наблюдение за лазаретом. Если полковник решит зайти слишком далеко в своих попытках реанимировать это отребье… я хочу знать о каждом вздохе Нолона. Габриель отстоял Построение? Вот пусть завтра снова стоит на плацу, улыбается и делает вид, что всё идёт по плану. Вы свободны.       Капитан коротко кивнул и растворился в тени коридора. Лилит снова повернулась к окну, глядя на далекие огни Четвертого крыла, куда Ксейден Риорсон уже перевел отряд Вайолет.       «Ты выжила на мосту, девочка моя», — мысленно произнесла Лилит, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — «Ты заставила их захлебнуться собственной желчью прямо на глазах у министерских крыс. Теперь держись. Я уберу с твоей дороги столичных ищеек, но на матах тебе придется драться самой».

POV Ксейден Риорсон.

Комната Ксейдена. То же время

      Темнота в моей комнате в казарме всегда была лучшим собеседником, но сегодня даже она казалась слишком тесной. Я сидел у окна, лениво перекатывая в пальцах завернутый кинжал, и вглядывался в очертания ночного Квадранта.       Голова раскалывалась от мыслей. Прошло всего ничего с начала учебного года, но эта девчонка с серебряными кончиками волос уже умудрилась перевернуть всё вверх дном.       «Ты слишком пристально за ней наблюдаешь, Ксейден», — раздался в моих мыслях бархатный, глубокий голос Сгейл. В ее тоне сквозило отчетливое, почти кошачье превосходство.       «Я просто держу под контролем потенциальную угрозу», — мысленно огрызнулся я, хотя сам себе уже не верил.       То, что я лично настоял на переводе её отряда в моё Четвёртое крыло, — стратегический ход, даже несмотря на чёртового Дейна Аетоса. Официально для генерала Сорренгейл это выглядело как услуга: я держу её хрупкую дочь живой и под круглосуточным присмотром, как она и просила перед Днём Призыва. Но на самом деле... держать Сорренгейл-младшую при себе было единственным способом контролировать каждый её шаг. Генерал думает, что я подчинился. Она не знает, что теперь её дочь находится в самом эпицентре того, от чего мать так отчаянно пытается её оградить.       А началось всё с парапета. Тот момент, когда эта «слабая книжница» хладнокровно полоснула Джека Барлоу... Я до сих пор помнил выражение ее лица. Никакой паники, чистый расчет и инстинкт выживания. Джек — огромный, тупой ублюдок, но она умудрилась его удивить. И меня, черт возьми, тоже.       «Тейрн сегодня снова прилетал к Летному полю. Наблюдал за ней с цитадели», — внезапно заметила Сгейл, транслируя легкое фырканье своего огромного черного партнера. — «Он говорит, что у нее стальной хребет. Для человека. Он приглядывается к ней».       Я едва не хмыкнул. Черный дракон, который годами никого не выбирал, заинтересовался девчонкой, которая ломается от любого сильного порыва ветра?       «Передай Тейрну, что если она не научится хотя бы стоять на ногах во время общих боев на матах, до Обмолота она просто не доживет», — отозвался я.       Перед глазами до сих пор стояла картина сегодняшнего боя. Имоджен. Чёрт бы побрал её вспыльчивость и эту привычку проверять новичков на прочность с первого же дня. Когда я увидел, что в пару на ковре Вайолет досталась именно она, внутри всё на мгновение заледенело. Имоджен не умеет жалеть, особенно тех, кто носит фамилию Соренгейл.       Я помнил каждый удар этого поединка. Вайолет была медленнее, слабее, её суставы казались слишком хрупкими для безжалостных атак второгодки, несмотря ни на какие ухищрения. Имоджен швыряла её на маты раз за разом, сбивала дыхание, заставляла глотать пыль. Обычный первогодка уже скулил бы или сдался, но эта девчонка... Каждый раз, когда её кости с глухим стуком ударялись о дерево, она поднималась. Плевалась, хрипела, но вставала. В её глазах не было страха перед Имоджен — только бешеная, упрямая ярость. Она пыталась просчитать движения соперницы на ходу, уводила её удары, искала слепые зоны, даже когда её собственное тело отказывалось подчиняться. В её стиле боя узнавался давно забытый Сирэн-Тай.       «Твоя подружка едва не сломала её сегодня», — ворчливо передала Сгейл слова Тейрна. — «Но девчонка не закричала. Мне это нравится».       «Она не моя подружка, и это Квадрант Всадников, здесь никого не гладят по голове», — мысленно отрезал я, хотя до сих пор помнил, как мои тени едва не рванулись вперёд, чтобы перехватить занесённый кулак Имоджен. Мне стоило огромных усилий остаться стоять на месте, сохраняя каменное лицо командира.       Дверь без стука распахнулась, прерывая мой внутренний монолог. В комнату бесцеремонно ввалились Гаррик и Имоджен.       — О, смотрите-ка, — Гаррик Тевис с ухмылкой оперся плечом о косяк, скрестив руки на груди. — Наш грозный лидер Четвертого крыла снова сидит в темноте и думает о государственном перевороте. Или о том, какую стратегию выбрать, чтобы защитить одну конкретную первогодку на утренних боях?       — Закрой пасть, Гаррик, — бросил я, даже не повернув головы.       — Да брось, Ксейден, — Имоджен уселась на край моего стола, по-хозяйски придвинув к себе один из отчетов. — Мы все были на сегодняшнем брифинге. Ты видел ее лицо, когда зачитали сводки с границы? Девчонка не просто слушает. Она сопоставляет факты. Мои пальцы на кинжале замерли. Вот это и было самой большой проблемой. На брифинге Вайолет вела себя тихо, но ее взгляд... Наш маленький ученый роет носом землю. Она еще даже на ковер со мной ни разу не выходила, я еще не знаю, на что она способна в реальном поединке, но ее мозг уже работает против правил Наварры. Она ищет то же, что прячем мы. И судя по тому, как загорелись ее глаза при упоминании подозрительных перемещений на рубежах, траектория ее мыслей опасно совпадает с направлением нашей революции.       — Она слишком умна для своего же блага, — тихо произнес я.       — Ладно, признаю, — Имоджен скрестила руки на груди, её тон стал чуть серьёзнее. — Твоя Соренгейл умеет держать удар. Я приложила её сегодня со всей душой, думала — сломается. А она мало того что поднялась, так ещё и попыталась подловить меня на заломе. Глупо, конечно, силёнок не хватило, но зубы у неё есть. Гаррик весело хмыкнул, переводя взгляд с неё на меня: — Скажи честно, Ксейден, у тебя руки не чесались вмешаться? Ты так сжал кулаки, когда Имоджен впечатала её в пол, что у тебя чуть костяшки не лопнули. Мы всё видели. Ты сам перевел ее к нам, теперь не жалуйся, что приходится следить за каждым ее вздохом на тренировках, пока ее там не пришибли.       — Если Имоджен убьёт её до того, как девчонка выдаст мне все свои секреты, это будет пустой тратой моих усилий по её переводу, — холодно ответил я, хотя внутри всё переворачивалось. — В следующий раз, Имоджен, поумерь пыл. Нам нужна живая курсантка, которая умеет думать, а не труп со сломанной шеей.       — Как скажешь, командир, — Имоджен шутливо отдала честь, спрыгивая со стола и увлекая Гаррика к выходу. — Пошли, Гаррик. Наш командир занят. Ему нужно отрепетировать ещё десяток суровых взглядов, ими он будет «незаметно» сверлить Сорренгейл во время завтрашнего построения.       Когда за ними захлопнулась дверь, в комнате снова воцарилась тишина. Скоро начнутся оцениваемые поединки, и мне придется наблюдать за тем, как ее бьют. Как ее пытаются убить. И я не смогу вмешаться, не выдав себя.       Перед глазами всё ещё стоял силуэт Вайолет — тяжело дышащей, с разбитой губой, но с абсолютно несгибаемым взглядом.       «Ты слишком много думаешь о ней, Ксейден», — мягко напомнила Сгейл. — «И твои тени выдают тебя. Они так и тянутся к женским казармам».       Я закрыл глаза, заставляя тени вокруг себя успокоиться и вжаться обратно в углы. Сгейл была права. Вайолет Соренгейл была ходячей катастрофой и дочерью женщины, казнившей моего отца. Но я сам затащил ее в свое крыло. И теперь мне придется с этим жить.