Kiss my scars

Джон будет молчать, затыкать насильно себе рот рукой, но он никогда не скажет, что мечтает поцеловать, пройтись губами по шрамам Лололошки. Хочет впитать его боль и сожаление. Харрису кажется, что и полдня не хватит на исследование всех рубцов и зазубрин. Жадные до крови клинки лобзали тело, нанося нещадные раны; тогда казалось — ужасно, а сейчас это чья-то любовь. Избитая, больная любовь. Джон держит себя в руках, но его душа, его мысли давно попали в голубой час, они вертятся в неуверенности, кишат в чане с моралью и тоном, но вся оболочка скоро треснет — Харрис это давно предвидел. Лололошка словно испытывает тупое терпение, играет с чем-то очень острым и горячим в то же время. Все действия Ло — алогизм. Джон мечтательно тянет ртом этот прохладный воздух, с дрожащими руками наблюдая, как чужая грязная кофта приземляется ему под ноги, а рельефные руки оголяются, и шрамы вылезают наружу… Нет похоти — есть только любопытство. Харрис не может переступить черту из-за своих принципов и из-за того, что Лололошка доверяет ему, позволяет ему быть рядом. Ло разрешает Джону отбросить педантичность и аскетизм, укрывая его в что-то очень мягкое и жеманное. Лололошка — слово «Химера». Так много значений, но так мало использованное. Словно ценную шкатулку запылили нарочно, забыли, но вспомнив, не захотели вернуть. Харрис возьмет ее в руки, отряхивая от грязи и ужаса, прижмет к себе и не отпустит эту шкатулку ни на секунду. А в ответ Лололошке промолчит. Каждый шрам покрыт сладостным флером; если провести языком, то все загадки мира исчезнут в одночасье, а голова будет пуста. В этом и есть вся девиация Джона от Лололошки. Живот сводит сильными спазмами, когда Ло подходит к Харрису, закидывает руку на плечо, заглядывая поверх макушки, и шепотом спрашивает: — Что делаешь? Что может делать Джон? Он может страдать от недомогания, от бесконечного эскапизма. Он может мечтать, думать о том, каким же на вкус будет тот жестокий и твердый ожог на запястье. Он может… ненавидеть себя. Ненавидеть за инфантильность, за сентиментальность и эмоциональную слабость, но все равно, зная причину всего этого тильта, Харрис незаметно задевает Лололошку плечом, молясь, чтобы шрам от стрелы на чужой коже не стал пульсировать эфемерной болью. Он боится сделать все только хуже, усугубить ситуацию, которая и так до ужаса непонятна. Впервые Джон не знает, что делать. Все мысли выбивают, словно по кирпичику, эти плюшевые шрамы, их изгибы, напоминающие сладкую вату, и выпуклые старые порезы, которые трутся об одежду, шелестя в ворохе ткани. Пальцы Харриса не могут правильно удержать карандаш; в его понимании отступить от вычислений хоть на секунду — проигрыш. Слабый голос разума шипит: «Прекрати, ты уже размяк, почти что растворился в его говоре, обмякая…» Нужно ли подтверждать, что Джон не слушает никого, кроме себя. Себя такого яркого и страстного, что что-то извне глупо и слишком рьяно добьется счетом ничего. Парестезия соскребает остатки рассудка куда-то вниз, они оседают на дно кружки, впитываясь в самодельный ил. Любое слово, любой косой взгляд на Лололошку мог эпатировать каждого во сне. Харрису кажется, что он выделяется, действует открыто, дерзко и куражно. Джон просто Лазаря поет. Он должен взять себя в руки, подойти непринужденно к нему, взять за запястье, признаваясь, что облажался, что Харрису не хватило воли и сил. А потом… — Так, ты чего хотел? — Лололошка убрал меч в ножны, а Джон слегка вздрогнул от противного лязга металла. Сейчас каждый звук оглушает. Хочется зажмуриться и испариться, но куда? — Я… знаешь, если бы не ты, то я… Пошли прогуляемся, — Харрис имел бесконечное количество исходов этого разговора, но не думал, что на первом пункте свернет не туда. Всю прогулку он молчал. Лололошка наоборот говорил, подмечая, что Джон чересчур неразговорчив или задумчив. Любовь глупа и безмолвна. Понимаете, когда душа скребется по сосудам, давит на нервы, а мозг просто варится в потоке сознания, то ты и сам становишься ураганом бедствия, сам сшибаешь всех на пути, а иногда можешь ранить. Не смертельно, но ощутимо для того, чтобы остерегаться тебя. Харрис не заметил, прикрыл глаза, лишь бы почувствовать тот мимолетный катарсис, а вот он уже у Лололошки. Смотрит, как тот бесполезно рубит по манекену кинжалом, Джон легонько отстукивает пальцами по предплечьям и… выжидает чего-то. Ждет, когда Лололошка откинет железо с приглушенным звоном, оканчивая свою ничтожную породию на сечу, а потом воодушевленно, почти по-детски: — Ну как тебе? — улыбнется во все 32, а Харрис тривиально раскроет рот, но даже хрипа не вырвется из тонких губ. Аттрактивное личико Лололошки взмокло, приятно округлилось, но Джон не может, не умеет выражать чувства внутри. Их много, им тесно, они делают больно. Парамимия делает из Харриса фривольную куклу. Сладкая шершавая кожа прикасается тыльной стороны ладони, вынуждая рывком скинуть со стола ничтожные бумаги. Джон взвинчен до предела, ему нужен отдых, хоть маленький всплеск наружу, а не в себя, но… — Почему не спишь? — шепотом, потому что вдруг кто-то услышит. Хотя кто в замке еще кроме них? Никто… но эта тишь прибавляет интимности и приватности, что жизненно необходимо Харрису. — Тебя ждал… — слишком резко и слишком правдиво. Жаль, что Джон Дейви Харрис никогда не врет. В ответ пронзительный глоток вязкой слюны и простой шмыг носом, а после сопение прямо над ухом. Харрис рвано, надрывно выдохнул через рот, надеясь, что этого не было слышно. — Ты поменялся. Что с тобой? — Что с Джоном? Он сам не знает, желудок вечно измывается над слабой выдержкой. Сколько бы себя не пальпировал Харрис, он не мог учуять проблемы. — Меня пугает наше различие, — сказал правду или слишком ровно соврал Джон. Оно не пугает — оно притягивает. — И в чем же? Характер? Поведение? — Лололошка уложил подбородок на плечо, опаляя и так нервную кожу шеи горячим, почти лавовым, дыханием. Харрис уже ощущает каждой клеточкой своего тела, как он потихоньку сдается. — Внешность… точнее шрамы. Твои шрамы, — сквозь зубы. Глупое признание. Щеки загорелись пунцовым, а душа в мгновение стала бренной. — Тебя они смущают или пугают? — столько вопросов, словно издевается, нажимает на нужные точки, а когда губы притираются ближе, то точно ударяет в 10 из 10 баллов. — Они будто трогают меня, смотрят в ответ, — жестокий выдох, а мягкая плоть Лололошки все ближе. — Я пытался не обращать внимания, но… Джон жантильно умолк, когда губы соприкоснулись с субтильной шеей, делая мокрый отпечаток на линии жизни. — Тебе нравятся мои шрамы, верно? Можешь не отвечать… Лололошка стал водить отросшим ногтем вычурные заветки по чужому предплечью, вдыхая носом запах гнили книг и чернил, что исходил от Харриса. Прикусить губу и слабо взвыть — единственное, что можно сделать в данный момент. — Поцелуй мои шрамы… Не нужно Джона заставлять второй раз. Его бил тремор, он бил по ногам и рукам, но пальцы мертвой хваткой вцепились в запястье. Этот жеманный ожог. Харрис яростно уткнулся в него губами, закрывая глаза от безысходности, от эмоций, что нахлынули с новой влажной волной. Джон двигался губами дальше вверх, локтевое ранение не было обделено вниманием его припухлой плоти. Харрис готов был разрыдаться. Как же это прекрасно и… больно. Лололошка зажмурился, понимая, что эту ночь он проведет с Джоном. И ему это осознание чертовски понравилось.