Пока небеса молчат

«Я озадачен тем, как твоё

молчание отражается от стен»

***

Память – самый безжалостный палач. У Се Ляня она всегда была почти пугающей. В студенческие годы этот дар спасал его не раз: там, где другие зубрили ночами напролет, заливаясь дешевым кофе и энергетиками, ему достаточно было скользнуть взглядом по странице сложнейшего латинского справочника, чтобы намертво, до последней запятой, впечатать текст в подсознание. Сокурсники смотрели на него с плохо скрываемой завистью, считая баловнем судьбы, любимцем фортуны, которому всё достается без усилий. Но они не знали главного. Се Лянь, не раздумывая ни секунды, с радостью, с облегчением, с абсолютной готовностью отдал бы эту проклятую гениальность за одну-единственную, самую простую привилегию обычных людей. За способность забывать. Потому что в жизни есть вещи, которые необходимо предать забвению. Вещи, которые невозможно носить в себе день за днем, год за годом, не сходя с ума. За свои двадцать восемь лет Се Лянь увидел столько грязи, боли и чужих смертей, что этого с лихвой хватило бы на несколько жизней. На его душе были выжжены такие шрамы, от одних мыслей о которых спирало дыхание. Однажды, в самый темный период своего падения, он попытался напиться до беспамятства, вливая в себя дешевый, обжигающий горло алкоголь в отчаянной надежде просто отключить мозг. Просто выключить этот бесконечный, изматывающий поток воспоминаний, образов, лиц, голосов. Дать себе хотя бы несколько часов тишины. Тщетно. Его безупречная память работала как швейцарские часы, подкидывая кристально четкие образы и заставляя проживать каждый кошмар заново даже сквозь тяжелый токсичный дурман. Память никогда не бьет наотмашь, когда ты готов к удару. Она подкрадывается исподтишка, в те моменты, когда не остается ни физических, ни моральных сил держать оборону. И теперь, под аккомпанемент оглушительного лязга упавших на кафель инструментов, эта память методично, с садистской, хирургической точностью вспорола застарелые швы. Как же жестоко устроено человеческое восприятие. Бывает, рядом с тобой есть человек. Вы видитесь каждый день – иногда даже чаще, чем хотелось бы. Вы ругаетесь по пустякам, из-за открытого окна, из-за недочитанного конспекта, из-за того, кто первым пойдет в душ. Вы смеетесь над одними и теми же дурацкими шутками, которые никто, кроме вас двоих, не понимает. Вы пьете один и тот же мерзкий растворимый кофе, потому что на хороший вечно не хватает денег. Вы просто живете, в слепой уверенности, что ваше завтра будет точно таким же. И со временем ты просто начинаешь воспринимать его присутствие как данность, как восход солнца или кислород в легких. А потом – щелчок. Одно мгновение. Один шаг в пустоту. Один телефонный звонок, изменивший всё. И человека нет. И только в эту оглушительную, раскаленную добела секунду абсолютной потери ты осознаешь его истинные масштабы в твоей жизни. Ты понимаешь, какую зияющую дыру оставляет после себя тот, кого ты любил, даже не осознавая до конца этой любви. Мозг в панике начинает прокручивать пленку назад, лихорадочно хватаясь за любые обломки. Он вытаскивает из архивов каждую совместно прожитую минуту: дурацкие шутки, от которых ты закатывал глаза, а теперь отдал бы что угодно, чтобы услышать снова. Ссоры из-за открытого окна, от которых сейчас хочется смеяться сквозь слезы. Теплый, звонкий, чуть хрипловатый звук его смеха – звук, который ты, оказывается, помнишь до мельчайших оттенков. Но человека больше нет. И всё это великолепие не вернуть. Мы не замечаем солнца, пока оно светит каждый день. Мы не ценим тепла, пока не замерзнем до костей. Мы не знаем цены человеку, пока он не исчезнет из нашей жизни. Нам нужно потерять всё, чтобы понять: по-настоящему мы ценим свет лишь тогда, когда погружаемся во мрак.

***

Десять лет назад. Начало сентября.

Се Ляню тогда было всего восемнадцать, но глубоко внутри он чувствовал себя седым стариком, искренне полагая, что всё самое тяжелое в его жизни уже позади. Какой наивный, непростительно глупый мальчишка. Оглядываясь назад из своего грязного подвала, взрослый Се Лянь с горечью понимал: тот студент был по-настоящему счастлив. В нем еще не было ни капли того колючего льда отчуждения, которым он покрылся сейчас. Его душа была распахнута миру, полна слепящего света и фанатичной веры в то, что он сможет спасти каждого, кто попросит о помощи. Сдав экзамены экстерном, он поступил в лучший медицинский университет страны с высшим баллом. Пока новоиспеченные сверстники бурно, шумно, с размахом праздновали начало взрослой жизни, напиваясь в дешевых барах до беспамятства и заводя мимолетные, ничего не значащие романы, Се Лянь сидел в своей крошечной, спартанской комнате студенческого общежития. Его половина выглядела так, словно здесь никто и не жил. Идеально, по-армейски заправленная кровать, ни единой лишней вещи или плаката на стенах. Только стопка пугающих своей толщиной анатомических атласов на тумбочке да старенькая настольная лампа, отбрасывающая тусклый, дрожащий желтый свет на исписанные пометками страницы. За окном стеной лил холодный, промозглый осенний дождь, яростно барабаня по стеклу. Се Лянь читал главу о строении сердечно-сосудистой системы, механически помечая сложные термины карандашом. Он был один. Абсолютно, беспросветно один. Вторая кровать, стоявшая у противоположной стены, пустовала уже три дня, что Се Ляня полностью устраивало – тишина была его самым верным другом. Но в тот вечер эта идеальная тишина закончилась навсегда. Дверь распахнулась, и на пороге возник юноша. Катастрофически взлохмаченный, промокший до нитки. С длинных волос ручьями стекала вода, собираясь на чистом, только что вымытом линолеуме в целую лужицу, а на лице блуждала совершенно растерянная, но до одурения светлая, солнечная улыбка. Тонкая замшевая куртка насквозь промокла под дождем. Даже бесконечно далекий от высокой моды Се Лянь понял, что эта безнадежно испорченная вещь стоила больше, чем всё здание общежития вместе с комендантом. Незнакомец шумно выдохнул, стряхивая воду с рукавов, и с чувством продекламировал: — Ну и погодка! Как из ведра льет, я пока от такси добежал, думал, жабры вырастут! Затем он поднял глаза – большие, невероятно живые, сияющие каким-то внутренним, неудержимым светом, – словно только сейчас осознав, что находится в комнате не один. И совершенно искренне, открыто просиял, расплываясь в широченной улыбке, которая сделала его лицо почти невыносимо красивым: — Ой, привет! Ты, наверное, Се Лянь? А я Цинсюань. Твой новый сосед! Именно в эту секунду Се Лянь познал истинное значение фразы «не знать, плакать или смеяться». Так всё и началось. Впустить Ши Цинсюаня в свою размеренную, аскетичную, расписанную по минутам жизнь было всё равно что распахнуть окно во время тропического тайфуна в наивной надежде просто немного проветрить комнату. Это был ураган в человеческом обличии. Чистый, неконтролируемый, жизнерадостный хаос, сметающий всё на своем пути с невинной, обезоруживающей улыбкой, на которую просто невозможно было злиться. Сначала Се Ляню было тяжело. Действительно, физически, ощутимо тяжело. Он, привыкший жить по строгому, почти монашескому расписанию, закоренелый интроверт, вдруг столкнулся с человеком, который, казалось, заполнял собой весь объем помещения: громко смеялся, разбрасывал конспекты, постоянно что-то ронял, пел в душе и ни секунды не мог усидеть на месте. Его энергия была неиссякаемой, и Се Лянь первое время чувствовал себя выброшенным на берег китом, оглушенным, дезориентированным, неспособным понять, как с этим существовать. А однажды Се Лянь вернулся после изнуряющей шестичасовой практики в анатомичке и застыл на пороге, не узнавая собственное жилище. Он даже сделал шаг назад, проверяя номер на двери, потому что комната, открывшаяся его глазам, не имела ничего общего с той унылой коробкой, которую он покинул утром. И дело было далеко не только в половине Цинсюаня, которая, разумеется, тоже преобразилась до неузнаваемости. Исчезли казенные колючие одеяла, унылые серые шторы и тусклый свет. На старом скрипучем полу, который раньше холодил босые ноги даже летом, теперь лежал огромный, возмутительно пушистый ковер теплого кремового оттенка, в котором ноги утопали чуть ли не по щиколотку. Облезлые обои скрылись под хаотичной, но уютной мозаикой из плакатов, а на окнах висели тяжелые портьеры. На тумбочке деловито пыхтела безумно дорогая капсульная кофемашина, наполняя комнату густым ароматом кофе, а по стенам были развешаны гирлянды, заливая пространство теплым золотистым свечением. Даже на кровати Се Ляня вместо тонкого покрывала теперь лежал объемный шерстяной плед. На немой, ошарашенный вопрос в расширившихся глазах Се Ляня Цинсюань, невозмутимо попивающий кофе из огромной, кричаще-розовой кружки с надписью «Лучший в мире брат», лишь беззаботно пожал плечами и широко, открыто, солнечно улыбнулся: — Мы же тут жить будем, а не срок отбывать! Се Лянь открыл было рот, чтобы мрачно пошутить, что учеба в медицинском – это и есть отбывание срока в колонии строгого режима, но вовремя передумал. Он обвел взглядом эту нелепую в своей роскоши, но такую живую комнату, тихо вздохнул и прошел внутрь. Спорить с этим ураганом было попросту бесполезно. И, как он понял позже, совершенно не нужно. Но самым странным испытанием стали шутки Цинсюаня. Он обожал травить байки. Абсолютно дурные. До абсурда. До зубного скрежета. До желания спрятаться под одеяло и сделать вид, что ты не имеешь к этому человеку никакого отношения. Его юмор был специфическим – смесью каламбуров, нелепых преувеличений и совершенно непредсказуемых поворотов, от которых у нормального человека волосы вставали дыбом. Поначалу Се Лянь, воспитанный в строгости и серьезности, лишь многострадально закатывал глаза и поджимал губы, искренне, свято полагая, что никогда в жизни к такому не привыкнет. Это невозможно, думал он. Я никогда не научусь находить это смешным. Но вода точит камень. Спустя пару месяцев он и сам не заметил, как начал фыркать, пряча предательскую улыбку за ладонью и делая вид, что просто закашлялся. Потом – тихо, коротко смеяться, не в силах больше сдерживаться. А потом и вовсе искренне, в голос, до слез хохотать над этой откровенной, возмутительной глупостью, хватаясь за живот и чувствуя, как по щекам текут слезы. Хуже того – он начал шутить в ответ. И оказалось, что у него это неплохо получается. Цинсюань был в восторге. Даже спустя годы, сидя в полном одиночестве в своем унылом подвале, Се Лянь порой ловил себя на том, что эти нелепые обрывки фраз и дурацкие панчлайны внезапно всплывали в его памяти. И тогда холодный, отстраненный теневой хирург лишь мысленно усмехался и тихо качал головой, позволяя этим крошечным, ярким осколкам их беззаботного прошлого на мгновение согреть его измученную душу. Ши Цинсюань стал его светом. Громким, невыносимым, вечно влипающим в неприятности, но таким бесконечно добрым светом. Цинсюань был тем, кто научил Се Ляня смеяться. Тем, кто силой, за шкирку вытаскивал его из-за пугающих учебников на улицу, заставляя дышать свежим воздухом и замечать жизнь вокруг. Он верил в Се Ляня так безоговорочно, даже когда тот сам сомневался в собственных силах, что хирургу просто не оставалось ничего другого, кроме как соответствовать этому восхищенному взгляду. Они выросли вместе. Прошли вместе через бессонные ночи над учебниками, через первую операционную, через первые ошибки и первые победы. Они стали гордостью университета, лучшими в своем выпуске, легендой, о которой рассказывали младшим курсам. Ши Цинсюань ушел в травматологию, виртуозно собирая переломанные кости, а Се Лянь выбрал кардиохирургию, спасая останавливающиеся сердца. Их кабинеты находились на разных этажах, но они всегда оставались спина к спине. Неразлучная двойка гениев, способных вытащить человека с того света. Ближе, чем братья. Ближе, чем кто-либо. Это было их нерушимое, светлое «навсегда». Ровно до того проклятого дня, пока холодный, расчетливый выстрел в голову Ши Уду не разрушил этот идеальный мир до самого основания, заживо похоронив их обоих под своими кровавыми обломками.

***

Звон упавших хирургических инструментов всё ещё висел в воздухе, но для Се Ляня он уже стремительно отдалялся, тонув в нарастающем гуле собственной крови. Этот звук напоминал тяжелый, безжалостный прибой. С каждой секундой он становился всё громче, пока не поглотил всё: мерное гудение автоклава, шум вентиляции, голос Сань Лана, который, кажется, звал его по имени. Кажется, уже не в первый раз. Се Лянь не слышал. Воздух в идеально вентилируемой комнате закончился в одну секунду, словно невидимая рука наглухо перекрыла кислородный вентиль. Легкие вспыхнули огнем, сжались, отчаянно требуя спасительного глотка, но рваный, судорожный вдох застрял в пересохшем горле бесполезным хрипом. Грудь сдавило раскаленным обручем, ломающим ребра изнутри. Животная паника, с которой хирург не сталкивался много лет, захлестнула его с головой. Он попятился. Ноги двигались сами по себе, не слушаясь команд мозга, а руки слепо цеплялись за пустоту. Он отступал, пока не ударился спиной о ледяной металл автоклава, окончательно выбивший из него остатки кислорода. Ватные колени предали его. Словно сломанная кукла с перерезанными нитями, Се Лянь неотвратимо сполз по холодной поверхности вниз, оказавшись на кафельном полу своей новой клиники. Сейчас этот пол казался ледяной плитой морга. «Это я». И вместе с этой крошечной, уничтожающей мыслью в воспаленный мозг ворвались образы. Рваные, хаотичные, безжалостные. Цинсюань звонко смеется, запрокинув голову, и его вечно непослушные волосы падают на лоб. «Се Лянь, ты абсолютно невыносим!» Это было в их тесной комнате в общежитии. Из-за чего они тогда спорили? Из-за открытого настежь окна? Из-за перепутанных конспектов по анатомии? Почему он не помнит? Почему, обладая своей проклятой, идеальной памятью, он не высек в подсознании каждую гребаную секунду того теплого вечера?! «Я виноват». Цинсюань смешно, по-детски дует на горячий чай, выпятив губы, хотя вода и так уже остыла. В его руках та самая дурацкая, кислотно-розовая кружка с надписью «Лучший в мире брат». Он купил ее сам на свою первую стипендию и страшно, искренне этим гордился. «Видишь, Се Лянь? Это чистая правда. У меня лучший в мире брат». Он тогда говорил о Ши Уду. Он еще ничего не знал. Он еще мог так открыто, так ослепительно улыбаться. «Я виноват. Я виноват». Цинсюань после похорон. Осунувшийся, серый, полумертвый, с потухшими, как у старика, глазами. Он даже не плакал. У него не осталось сил на слезы. Он просто сидел на полу в пустой огромной квартире и смотрел в одну невидимую точку на стене, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. «Я виноват. Я виноват. Я виноват». Цинсюань в операционной. Семь дней назад. Его дрожащие руки по локоть в еще теплой крови Хэ Сюаня. Его расширенные от парализующего ужаса глаза, когда он узнал в спасенном пациенте палача своей семьи. Его истеричный, надломленный крик, эхом бьющийся о стеклянные стены клиники: «Ты хоть понимаешь, кого мы сейчас спасли?!» И его спина. Сгорбленная, сломленная спина человека, у которого только что отняли последнее, медленно удаляющаяся по стерильному коридору. Он уходил прямо в руки к людям Цзюнь У. А Се Лянь... Се Лянь просто стоял. Смотрел ему вслед и молчал. Почему он его не остановил?! Почему не бросился следом, почему не схватил за руку?! Почему он вообще набрал этот чертов номер той проклятой ночью?! Почему?! Почему?! ПОЧЕМУ?! Мысли бились в черепе обезумевшими птицами, разрывая сознание в кровавые клочья и оставляя лишь выжигающую всё изнутри вину. Очертания комнаты поплыли. Ослепительно белый свет хирургических ламп рассыпался на режущие сетчатку огненные пятна. Руки Се Ляня затряслись так крупно и неконтролируемо, что он не мог даже сжать пальцы в кулак. — Это я... – сорвался с искусанных в кровь губ надломленный шепот. – Это всё из-за меня... Сань Лан преодолел разделяющее их расстояние за долю секунды. Он грубо отшвырнул ногой рассыпавшиеся скальпели и корцанги, совершенно не заботясь о том, что может порезаться. Для Кровавого Дождя в эту секунду не существовало ничего. Только Се Лянь – бледный, задыхающийся, со взглядом, полным такого всепоглощающего ужаса, что у Сань Лана разрывалось сердце. Он рухнул на колени прямо на жесткий, холодный кафель перед Се Лянем. Ему было плевать. — Гэгэ! Се Лянь не реагировал. Паническая атака накрыла его с головой, утаскивая на самое дно черного океана вины. Хирург вцепился дрожащими пальцами в ворот своей рубашки, пытаясь оттянуть ткань, которая, казалось, душила его. — Если бы... если бы не я... – Се Лянь мотал головой, слепо глядя сквозь Сань Лана. Слезы текли по его щекам. – Он был в безопасности... он сидел дома... А я позвонил ему. Я вытащил его. Я отдал его им в руки... Я сломал ему жизнь во второй раз... Господи... зачем я... — Гэгэ! Посмотри на меня! Сань Лан подался вперед. Его сильные, обжигающе горячие ладони решительно, но с пугающей бережностью обхватили трясущегося врача за плечи, не давая ему завалиться набок. — Гэгэ, посмотри на меня. Прошу тебя, посмотри на меня. Се Лянь попытался сфокусировать взгляд – но перед глазами всё плыло. Он видел только силуэт. Только черную повязку. Только темный глаз, полный такого отчаянного, животного страха, какого он никогда раньше не видел на лице Кровавого Дождя. Сань Лан перехватил ледяную, бьющуюся в дрожи ладонь Се Ляня и плотно прижал ее к своей груди – туда, где ровно и уверенно билось его собственное сердце. — Чувствуешь? – мягко проговорил юноша, ловя безумный от ужаса взгляд янтарных глаз. – Сосредоточься на этом. Дыши со мной, гэгэ. Давай. Вместе. Глубокий вдох. Се Лянь попытался вдохнуть – но из сдавленного горла вырвался лишь жалкий, прерывистый всхлип. Он не мог. Он не мог дышать. Он не мог... — Тш-ш-ш, я здесь. Я держу тебя. Ты в безопасности. Слышишь? Ты в безопасности. Сань Лан придвинулся еще ближе. Его руки скользнули на спину хирурга и он начал ритмично, мягко покачиваться из стороны в сторону, прижимая Се Ляня к себе и баюкая его, как ребенка. — Вдох, гэгэ. Вместе со мной. И медленный выдох. Сань Лан сам дышал утрированно глубоко и громко – так, чтобы Се Лянь слышал каждый вдох, каждый выдох. Тепло чужого тела, твердость грудной клетки под ладонью и этот низкий, вибрирующий голос, непрерывно шепчущий слова утешения, якорем тянули хирурга обратно в реальность, пробивая брешь за брешью в глухой стене паники. — Это я виноват, Сань Лан... – снова сорвался на всхлип Се Лянь, бессильно утыкаясь лбом в изгиб шеи Сань Лана. Слезы мгновенно пропитали темный шелк чужой рубашки. – Цзюнь У убьет его... он убьет его, потому что я... — Нет, – твердо отрезал Сань Лан. Его рука зарылась в мягкие волосы врача, нежно массируя затылок. – В этом похищении виноват только тот ублюдок, который отдал приказ. Слышишь меня? Твоей вины здесь нет. Ни единой капли. Се Лянь судорожно выдохнул. Его пальцы мертвой хваткой вцепились в рубашку Сань Лана на спине. Ритм его дыхания начал медленно, с огромным трудом выравниваться, подчиняясь чужому спокойному сердцебиению. — Мы заберем его, гэгэ, – продолжал шептать Сань Лан, не переставая мерно покачивать его в своих объятиях. Его губы почти невесомо коснулись макушки Се Ляня. – Я клянусь тебе всем, что у меня есть. Я переверну этот город вверх дном, но я найду его. С Цинсюанем всё будет хорошо. Он вернется. Я обещаю тебе. Дыши. Просто дыши. В этих сильных, надежных объятиях, под этот низкий, обволакивающий голос Се Лянь наконец почувствовал, как кислород возвращается в его легкие. Неконтролируемая дрожь начала медленно, постепенно стихать, сменяясь спасительным, но совершенно обессиленным оцепенением. Он всё еще чувствовал вину, но она больше не душила его. Он мог дышать. Они просидели на холодном полу еще какое-то время. Минуту? Пять? Десять? Се Лянь потерял счет. Они сидели молча, окруженные разбросанными хирургическими инструментами, тихим, мерным гудением стерилизаторов и мягким светом ламп. Се Лянь прикрыл саднящие, опухшие от слез глаза. Слушая уверенный, ни на секунду не сбившийся стук сердца под темным шелком, хирург с пронзительной, ошеломляющей ясностью осознал одну вещь. Ему было хорошо в этих руках. Не просто комфортно. Не просто тепло. А хорошо. Безопасно. Словно Сань Лан воздвиг вокруг него несокрушимую крепость, о которую разбивались любые кошмары. И Се Лянь – человек, привыкший в одиночку тащить на себе груз своего прошлого и никогда не просить о помощи, – впервые за бесконечно долгое время позволил себе сдаться. Тишину нарушил низкий, осторожный шепот над самым ухом: — Гэгэ…ты как? Се Лянь медленно открыл тяжелые веки и приподнял голову, встречаясь с обеспокоенным темным глазом. — Уже лучше, – выдохнул он, чувствуя себя невероятно уставшим. – Спасибо. Врач уперся ладонями в холодный пол и попытался подняться на ноги. Попытка вышла жалкой. Ослабевшие после панической атаки мышцы отозвались лишь мелкой, унизительной дрожью. Ноги не слушались. Руки подгибались. Тело предавало его в самый неподходящий момент. Впрочем, Сань Лан предвидел это быстрее, чем сам Се Лянь успел осознать свою беспомощность. Одно плавное, выверенное движение – и Кровавый Дождь вновь легко, словно пушинку, подхватил Се Ляня на руки. Се Лянь тихо, возмущенно ойкнул от неожиданности, инстинктивно хватаясь за широкие плечи парня. — Сань Лан, снова? – обреченно простонал хирург. Хуа Чэн даже не сбавил шага. Он лишь чуть склонил голову набок и с едва уловимой, почти нежной насмешкой приподнял идеальную бровь, словно безмолвно, но очень красноречиво спрашивая: «А у тебя есть возражения?» Се Лянь посмотрел на это самодовольное, невозмутимое, убийственно красивое лицо. Взвесил свои шансы выиграть этот спор. Понял, что они равны абсолютному, круглому, стопроцентному нулю, и просто многострадально закатил глаза. — И куда мы держим путь на этот раз? – поинтересовался врач с легкой, усталой иронией, которая, впрочем, не могла скрыть того, что ему... на самом деле нравилось. Нравилось, что его несут. Нравилось, что о нем заботятся. — В постель, гэгэ. Тебе давно пора поспать, а твоему организму – отдохнуть, – уверенно заявил Сань Лан, направляясь к выходу из операционного блока. Сон. Одно только это слово заставило сердце Се Ляня снова болезненно сжаться. — Сань Лан, как я могу спать? – хирург попытался вырваться, его голос вновь наполнился тревогой. – Как я могу отдыхать, когда Цинсюань из-за меня... — Твоей вины в этом нет, гэгэ, – голос Сань Лана мгновенно заледенел, обрывая его на полуслове. Впрочем, этот лед предназначался не Се Ляню, а тем, кто посмел довести его до такого состояния. – Оставь это мне. Я же сказал, что не стоит беспокоиться. — Сань Лан, ты не понимаешь... – Се Лянь снова попытался запротестовать, упрямо глядя на мужчину снизу вверх. Сань Лан внезапно остановился. Он опустил взгляд на бледное лицо врача и произнес тихо, но с пугающей рассудительностью: — Гэгэ. Скажи мне: если ты доведешь себя до полного нервного и физического истощения, если упадешь в обморок или у тебя разойдутся швы на спине... ты сможешь хоть чем-то помочь Цинсюаню? Се Лянь открыл было рот, чтобы выдать очередную колкую, язвительную тираду о том, что он врач и прекрасно, лучше всех знает пределы собственного организма. Что он не нуждается в няньках. Что он сам решит, когда ему спать, а когда нет. Но слова застряли в горле. Он замер, осознав, что Сань Лан, к его огромному раздражению, был абсолютно, кристально прав. Крыть было нечем. Бесит. Хирург так и застыл с приоткрытым ртом, беззвучно хватая воздух, точно выброшенная на берег рыба. Сань Лан, ни на мгновение не сводивший с него внимательного темного взгляда, ловил каждую деталь. Он видел, как его гэгэ тщетно пытается нащупать хоть какой-то контраргумент, как в янтарных глазах мелькает досада, смешанная с раздражением и обреченным смирением. Не выдержав, юноша тихо, коротко фыркнул и опустил голову, пряча предательскую улыбку в воротнике рубашки. Се Лянь мгновенно подобрался. Его янтарные глаза угрожающе, остро сузились. — Что? – подозрительно и слегка обиженно буркнул он, поймав эту плохо скрываемую, но совершенно очевидную усмешку. Сань Лан тут же вскинул голову. — Ничего, – моргнул он, мгновенно стирая с лица любое подобие смеха и изображая полнейшую, святую невинность. Его единственный глаз распахнулся чуть шире, а губы сложились в мягкую, вопросительную линию – ну вылитый ангел, спустившийся с небес, если бы не черная кожаная повязка и тянущаяся за ним аура безжалостного убийцы. Се Лянь еще пару долгих секунд сверлил его тяжелым, изучающим взглядом, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то повод для претензий. Но придраться было абсолютно не к чему. Демон перед ним включил режим непробиваемого обаяния, против которого у хирурга просто не было иммунитета. Тихо цокнув языком, Се Лянь сдался окончательно и от всей души закатил глаза. Они вошли в просторную кабину лифта. Стеклянные двери бесшумно сомкнулись, отрезая их от стерильной, холодной зоны операционного блока. — Мне всё равно нужно было проверить Хэ Сюаня, – предпринял последнюю, отчаянную попытку Се Лянь, рассеянно глядя на мелькающие цифры этажей. – Он тяжелый пациент. — С этим глубоководным проглотом ничего не станется, – пренебрежительно отмахнулся Сань Лан, крепче прижимая хирурга к себе. – Он живучий, как донная акула. Переживет пару часов без твоего внимания. Лифт мелодично дзинькнул, возвещая о прибытии на жилой этаж. Тяжелые стеклянные створки плавно разъехались, и ровно в эту секунду перед ними, словно из-под земли, возник Инь Юй. Помощник, явно спешивший с каким-то срочным докладом, при виде Хуа Чэна мгновенно, по-военному вытянулся по струнке. Он перевел взгляд с лица босса – на то, что босс держал в руках. А держал босс, надо сказать, своего нового личного врача. На руках. Как невесту. — Б-босс... – пролепетал Инь Юй, и это был, пожалуй, первый раз за всё время их знакомства, когда Се Лянь услышал в его обычно бесстрастном голосе искреннюю, неподдельную растерянность. Помощник явно не знал, куда девать глаза. – Доктор Се... Сань Лан даже не удостоил своего помощника взглядом. Он прошел мимо него так, словно тот был предметом мебели. — Передай леди Юйши, пусть проверит Хэ Сюаня, как только прибудет, – бросил он через плечо, не сбавляя шага. — Есть, – выдохнул Инь Юй, провожая их взглядом. Се Лянь, чье лицо в этот момент вспыхнуло жарким румянцем, сдавленно простонал и уткнулся лбом прямо в плечо Сань Лана, пытаясь спрятаться от смущения. Горячее дыхание хирурга проникло сквозь тонкий шелк рубашки, и Сань Лан едва заметно вздрогнул – по его коже побежала стайка восхитительных, электрических мурашек. — Позор... – едва слышно, в ткань чужой рубашки прошептал Се Лянь. – Какой позор. Моя репутация пробила очередное дно. Сань Лан лишь довольно, сыто, по-кошачьи усмехнулся, толкая плечом тяжелую дверь спальни. Оказавшись внутри, в знакомом, наполненном мягким полумраком пространстве, он подошел к огромной кровати и предельно аккуратно, стараясь не задеть раненую спину, опустил хирурга на мягкий матрас. Выпрямившись, Хуа Чэн скрестил руки на груди и посмотрел на Се Ляня сверху вниз. В его единственном темном глазу плясали откровенные, ничем не прикрытые искорки. — Гэгэ, к чему это очаровательное притворство? – протянул он с нарочитой, дразнящей ленцой. – Признайся честно: тебе ведь безумно нравится, когда я ношу тебя на руках. В этот раз ты даже не пытался вырываться. Ни разу. Я считал. Се Лянь, всё еще пунцовый, как мак на рассвете, от сцены в коридоре, ошарашенно вскинул голову. Секунда ушла на осмысление этой неслыханной наглости. А затем он схватил первую попавшуюся под руку подушку и со всей силы запустил ею в ухмыляющуюся физиономию мафиози. — Бесстыжий! – возмущенно воскликнул врач. Сань Лан со смехом поймал снаряд одной рукой. Но он не учел, что на широкой кровати Се Ляня была целая гора декоративных подушек. Врач, окончательно выйдя из образа холодного профессионала, схватил следующую. — Иди отсюда! Убирайся! Чтобы глаза мои тебя не видели! – командовал Се Лянь, швыряя в него шелковые квадраты. Сань Лан грациозно, словно танцуя, уворачивался от мягких снарядов, отбивая их руками и продолжая искренне, открыто смеяться. Он не пытался защищаться всерьез. Напротив, глядя на то, как щеки Се Ляня наливаются румянцем, а в янтарных глазах снова появляется живой, возмущенный блеск, Сань Лан искренне, тепло улыбнулся. — Гэгэ... – мягко, ласково произнес он, поймав очередную подушку и прижимая ее к груди. – Я рад, что ты снова злишься и смеешься. Се Лянь замер с занесенной для броска подушкой. Вся его напускная злость мгновенно испарилась. Он опустил руки, закатил глаза, но уголки его губ предательски дрогнули в теплой, почти счастливой улыбке. И вдруг его взгляд метнулся за спину Сань Лана. Глаза резко, испуганно расширились, наполнившись неподдельным ужасом. — Сань Лан! Осторожно! – вскрикнул он, судорожно указывая на приоткрытую дверь за его спиной. Вся расслабленность слетела с Хуа Чэна в долю секунды. Лицо окаменело, правая рука молниеносно скользнула под пиджак, ложась на рукоять пистолета, а тело резко развернулось к двери, готовое убивать. Но в коридоре было пусто. Ни звука. Ни тени. Абсолютно… ничего. Сань Лан нахмурился, чувствуя подвох. Он медленно, осторожно повернул голову обратно к кровати: — Гэгэ, там… ШМЯК. Самая большая и тяжелая перьевая подушка прилетела ему прямо в лицо – удар вышел точным и беспощадным. Кровавый Дождь так и застыл с занесенной над кобурой рукой, а затем медленно опустил подушку, которая чудом не сбила его повязку. На Се Ляня он посмотрел с выражением искреннего, глубокого шока. За всю криминальную карьеру его еще никто не заставал врасплох настолько виртуозно. Се Лянь сидел на кровати, скрестив ноги, и самодовольно ухмылялся, выглядя при этом как самое невинное божество в мире. — Гэгэ... – протянул Сань Лан, и его губы разъехались в восхищенной улыбке. – Ты играешь нечестно. Воспользовался моей слабостью. — На войне как на войне, – фыркнул Се Лянь, поправляя смятое покрывало и устраиваясь поудобнее среди оставшихся подушек. Сань Лан тихо, раскатисто рассмеялся, признавая свое полное поражение. Только этот человек мог обмануть его инстинкты, потому что ради него Кровавый Дождь был готов поверить во что угодно. — Сладкая победа, док, – хмыкнул Сань Лан, отбрасывая подушку на ближайшее кресло. – Но я обязательно потребую реванш. Се Лянь лишь пренебрежительно фыркнул, отворачиваясь и делая вид, что его это совершенно не волнует. — Иди работай, – бросил он. – Нам еще нужно вытащить Цинсюаня. Сань Лан мгновенно стал серьезным. Он приложил руку к груди и сделал изящный, почти театральный поклон. — Как прикажете. Уже стоя на пороге, он обернулся. Его единственный глаз нашел взглядом прикроватную тумбочку, где стоял стакан с чистой водой и несколько таблеток седативного, заботливо оставленных кем-то из персонала. — Обязательно выпей это и ложись спать. — Сам решу, что мне делать, – пробурчал Се Лянь, упрямо не глядя в его сторону. Сань Лан же лишь мягко улыбнулся и закрыл за собой дверь, оставляя врача в одиночестве. Се Лянь прислушался к удаляющимся шагам. Когда в коридоре наконец стало тихо, он потянулся к тумбочке, послушно взял таблетки и запил их прохладной водой, а затем медленно обвел взглядом комнату. Повсюду на полу, как после абсурдного, детского побоища, валялись разноцветные подушки. Се Лянь прикрыл глаза, и на его лице расцвела спокойная улыбка. Сердце билось ровно. Руки больше не дрожали. Тот липкий, сводящий с ума черный ужас, который задыхался в нем всего полчаса назад исчез, растворился без следа. Открытие, которое он сейчас сделал, было простым, но поистине монументальным. Здорово, когда в твоей жизни есть человек, способный прикрыть твою спину от пуль. Но во стократ важнее иметь того, кто способен вытащить тебя из твоего собственного внутреннего ада. Если бы не Сань Лан... Если бы он не заставил его разозлиться, если бы не спровоцировал этот абсурдный, смешной бой, если бы не заставил его смеяться вопреки всей боли, вине и отчаянию... Се Лянь не знал, что с ним было бы сейчас. Он наверняка всё еще сидел бы на холодном кафеле операционной, вжимаясь спиной в автоклав и захлебываясь чувством вины. Сань Лан не просто нес его на руках. Он, смеясь и дурачась, пронес его душу над пропастью, не дав сорваться вниз. И за это Се Лянь был готов простить ему любую наглость.

***

Как только замок неслышно щелкнул, отрезая Сань Лана от комнаты, мягкий, заботливый юноша с лукавой улыбкой исчез. В тускло освещенном коридоре пентхауса остался стоять Кровавый Дождь. Спина Хуа Чэна напряглась. Единственный темный глаз, устремленный в полумрак коридора, медленно превращался в черную, пугающую бездну. В глубине этого взгляда не осталось ничего от того дурашливого парня, который только что ловил подушки. Там клокотала сжигающая всё на своем пути ненависть. Цзюнь У. Имя Белого Императора билось в висках Хуа Чэна тяжелым, ядовитым пульсом. Хуа Чэн мог простить удары по своему синдикату. Он мог простить сожженные логистические склады, потерянные миллионы, перехваченные грузы и даже покушения на собственных людей – это были жестокие, но привычные правила игры криминального мира. Но Цзюнь У перешел черту, возврата из-за которой не существовало. Он довел до панической истерики, довел до жалкого, сломанного состояния человека, чью усталую улыбку Хуа Чэн ценил больше собственной жизни. Он заставил Се Ляня задыхаться на холодном полу, рыдать от бессилия и захлебываться чувством вины, которого тот не заслуживал. Хуа Чэну пришлось превратить всё в шутку, играть роль беспечного дурака, только чтобы вытащить его из этого липкого ужаса. И за это Владыка Небесной Столицы заплатит кровью. Внутри Кровавого Дождя поднималась такая всепоглощающая ярость, что, имей она физическую форму, от этого здания остались бы лишь дымящиеся руины. Хуа Чэн не просто хотел убить Цзюнь У. Он хотел разорвать его на куски голыми руками. Заставить его захлебываться и молить о пощаде за каждую слезинку, которая сегодня сорвалась с ресниц Се Ляня. Белый Император думал, что разыграл гениальный гамбит, похитив Ши Цинсюаня и надавив на болевую точку Хуа Чэна через его врача. Но он фатально просчитался. Он не просто нажал на болевую точку. Он сорвал цепи с самого Дьявола. Хуа Чэн резко развернулся. Он вошел в лифт. Приложил палец к биометрическому сканеру. Кабина стремительно ухнула вниз, в стерильное подземелье клиники. Пройдя мимо Инь Юя, который при виде смертоносного лица босса лишь молча и глубоко склонил голову, не смея произнести ни звука, Хуа Чэн направился прямо к боксам интенсивной терапии. Стеклянная дверь палаты номер один с тихим шипением скользнула в сторону. В палате царил полумрак, разбавляемый лишь мерцанием мониторов жизнеобеспечения. Хэ Сюань не спал. Он лежал на многофункциональной кровати, опутанный паутиной проводов, катетеров и капельниц. Услышав звук шагов, Черновод медленно повернул голову. Для человека, который всего неделю назад представлял собой изрешеченный пулями кусок мяса с остановившимся сердцем, Хэ Сюань выглядел пугающе собранным. Его лицо было мертвенно-белым, под глазами залегли почти черные тени от потери крови, но взгляд оставался острым, как скальпель. Едва посмотрев на вошедшего, Хэ Сюань мгновенно, инстинктивно напрягся. Хуа Чэн внешне был спокоен – ненормально, неестественно спокоен. Его плечи были расслаблены, руки небрежно спрятаны в карманы черных брюк. Но от этого абсолютно пустого взгляда единственного глаза по позвоночнику Хэ Сюаня пробежал могильный холодок. Черновод знал Кровавого Дождя слишком давно. Такое абсолютно безмятежное лицо у Хуа Чэна бывало только перед тем, как он начинал кого-то долго и методично резать на куски. Мафиози не произнес ни слова. Он подошел к кровати, плавно подцепил ногой металлический стул для посетителей, развернул его спинкой вперед и оседлал, по-хозяйски скрестив руки на верхней перекладине. В палате повисла тишина. Мерно, с тихим свистом работал аппарат искусственной вентиляции, ритмично и монотонно пикал кардиомонитор. Хуа Чэн сидел неподвижно, как гранитное изваяние, и просто сверлил Хэ Сюаня пронизывающим насквозь взглядом. Минута. Вторая. Третья. Мерный писк кардиомонитора над кроватью Хэ Сюаня начал предательски ускоряться, выдавая физиологическую реакцию на это колоссальное психологическое давление. В конце концов, Черновод не выдержал этой пытки тишиной. — Что? – сухо и хрипло каркнул он. Хуа Чэн чуть склонил голову набок, напоминая ворона, присматривающегося к падали. — Ши Цинсюань. Знаешь такого? Пик. Пик-пик-пик. Зеленая кривая на мониторе резко скакнула вверх. Аппарат тревожно пискнул, фиксируя внезапный, неконтролируемый скачок пульса. Лицо Хэ Сюаня, и без того лишенное красок, стало пепельно-серым. Желваки на его впалых скулах дернулись, а в темных глазах мелькнуло что-то страшное – то ли застарелая, гниющая боль, то ли тщательно похороненная вина, которую сейчас грубым крюком вытащили на поверхность. — Допустим, – процедил Хэ Сюань. Его голос стал еще тише, превратившись в угрожающий, опасный шепот зажатого в угол зверя. – К чему этот вопрос? Хуа Чэн чуть подался вперед, опираясь подбородком о скрещенные на спинке стула руки. — К тому, что ты у него в неоплатном долгу, Черновод, – холодно отозвался мафиози. – Се Лянь – гениальный врач. Но когда тебя привезли сюда, у тебя были пробиты легкое, печень и селезенка одновременно. Ты истекал кровью сразу из двух полостей. Ни один хирург в мире не смог бы зашить их синхронно в одиночку. Леди Юйши в городе не было. И тогда Се Ляню пришлось вызвонить своего единственного друга. Человека, который когда-то был блестящим травматологом. Глаза Хэ Сюаня медленно расширились. Грудь перестала вздыматься. Каждое слово Хуа Чэна било наотмашь, точно кувалдой по свежим, едва сросшимся ребрам. — Ты хочешь сказать... – прохрипел Черновод. Он попытался приподняться на подушках, игнорируя датчики, но острая, прошивающая тело боль заставила его со стоном рухнуть обратно. — Именно это я и хочу сказать, – припечатал Хуа Чэн, вбивая последний гвоздь. – Тот, кто стоял по ту сторону операционного стола. Тот, кто накладывал металлические скобы на твою разорванную печень. Тот, кто четыре часа подряд вытаскивал тебя с того света, по локоть перемазавшись в твоей крови... Это был Ши Цинсюань. Хэ Сюань оцепенело смотрел в потолок расширенными, невидящими глазами. Монитор над его головой разрывался от бешеного ритма тахикардии, заливая палату тревожным красным светом, но Черновод этого даже не слышал. Ши Цинсюань. Мальчишка с сияющей, солнечной улыбкой, чью жизнь Хэ Сюань собственноручно уничтожил одним-единственным выстрелом в голову его старшего брата. Мальчишка, которого он сломал, выпотрошил морально и бросил умирать на руинах его собственной семьи. Хэ Сюань был абсолютно уверен, что заслужил его слепую ненависть. Он был уверен, что, узнай Ши Цинсюань его в лицо на улице, тот без колебаний всадил бы ему нож в горло. Но он... он своими руками зашивал его внутренности. Он подарил жизнь тому, кто принес в его собственную лишь смерть. Осознание этого факта ломало Хэ Сюаню кости хуже любых пуль. Это была пытка, изощреннее любого физического насилия. Жить с мыслью, что твое сердце бьется только благодаря милосердию человека, чью семью ты убил, было невыносимо. — Почему ты говоришь мне это... сейчас? – едва слышно, пересохшими губами выдавил из себя Хэ Сюань, продолжая смотреть в никуда. – Решил добить? — А вот теперь мы переходим к главной причине моего визита. Хуа Чэн медленно поднялся со стула, возвышаясь над больничной койкой. — В ту ночь, после завершения операции, Цинсюань увидел твое лицо. Он покинул клинику в состоянии полнейшего шока. А до своей машины так и не дошел. Хэ Сюань резко, дергано повернул голову. — О чем ты говоришь? — Цзюнь У перехватил его в двух кварталах отсюда, – каждое слово Хуа Чэн произносил четко, как выстрел в упор. – Ублюдки Белого Императора вырубили его, засунули в фургон и увезли. Цзюнь У знает, что Ши Цинсюань – единственное уязвимое место Се Ляня. А Се Лянь... это мое уязвимое место. Хуа Чэн сжал кулаки так сильно, что кожа на костяшках натянулась до предела. — Ты убил его брата. Он спас твою жизнь. А теперь он в руках Цзюнь У. Скажи мне, Черновод: что ты чувствуешь, зная, что человек, который должен был тебя ненавидеть, вместо этого подарил тебе еще один рассвет? Что ты чувствуешь, зная, что этот рассвет может стать для него последним? – Он наклонился ближе, понизив голос до шепота. – А теперь представь, что я чувствую, глядя на своего гэгэ, который умирает от вины за то, чего не совершал. Кардиомонитор зашелся непрерывным, истеричным визгом. Хэ Сюань, проигнорировав прострелившую всё тело адскую агонию, диким рывком попытался сесть на кровати. Провода натянулись струной, дренажная трубка в груди опасно дернулась, заставив его зашипеть сквозь плотно сжатые зубы. На белоснежной повязке на боку мгновенно, зловеще проступило свежее алое пятно. — Лежать, – ледяным тоном скомандовал Хуа Чэн. Он властно положил тяжелую ладонь на здоровое плечо Черновода и безжалостно вдавил его обратно в матрас. – Если ты сейчас порвешь швы и сдохнешь от внутреннего кровотечения, старания гэгэ пойдут прахом, а я лично вышвырну твой труп в океан на корм рыбам. — Цзюнь У... – прохрипел Хэ Сюань, тяжело и со свистом втягивая воздух. Боль разрывала его на части, но абсолютная ярость, вспыхнувшая в его темных глазах, выжигала эту физическую боль дотла. Хуа Чэн убрал руку с его плеча. Два криминальных авторитета, два самых страшных и безжалостных человека в этом городе смотрели друг на друга в полумраке реанимационной палаты. Им не нужны были долгие обсуждения стратегий. Им не нужны были планы на бумаге или долгие уговоры. Они понимали друг друга без единого лишнего слова. — Разворачивай мои резервные теневые отряды, – прохрипел Хэ Сюань, глядя прямо в единственный глаз Сань Лана. – Коды доступа в моем личном сейфе. Пароль – дата смерти моей сестры. Губы Кровавого Дождя медленно растянулись в хищной, предвкушающей усмешке. — Именно это я и хотел услышать, – промурлыкал Хуа Чэн. – Отдыхай. Он развернулся на каблуках и твердым, чеканным шагом направился к выходу. Стеклянные двери палаты бесшумно скользнули в стороны, выпуская Дьявола, который только что официально спустил с цепи тотальную войну. А за его спиной, на больничной койке, остался лежать человек, чье разорванное сердце, ювелирно зашитое руками Ши Цинсюаня, теперь билось исключительно ради одной цели – вернуть этот кровавый долг жизни. Любой ценой.

***

Несколько дней назад.

Цзюнь У сидел на роскошном диване из светлой кожи, небрежно закинув ногу на ногу. В его длинных, аристократичных пальцах мерно покачивался тяжелый хрустальный бокал. Янтарная жидкость коллекционного коньяка ловила блики приглушенного света, отбрасывая на стены кабинета причудливые, танцующие тени. Белый Император был спокоен. Это было спокойствие шахматиста, который только что сделал ход, перевернувший всю партию. Тяжелые двери кабинета из красного дерева бесшумно отворились. В помещение вошла женщина. Строгий, безукоризненно скроенный темно-синий брючный костюм, ни единой складки. Гладко зачесанные волосы, очки в тонкой оправе и лицо, не выражающее абсолютно ничего – идеальная, высеченная из мрамора маска. Ее каблуки бесшумно ступали по густому ворсу дорогого ковра. Это была Линвэнь. Глава финансового департамента и службы безопасности, бессменная правая рука Цзюнь У. Тот самый человек, чья скрытая камера из тонированного седана запечатлела искренний смех Се Ляня и до тошноты уязвимый взгляд Кровавого Дождя в грязном переулке. Она остановилась в нескольких шагах от дивана, выдерживая идеальную субординацию. Цзюнь У сделал неспешный глоток коньяка, смакуя терпкое послевкусие, и, даже не поворачивая головы, спросил: — Он уже здесь? — Да, босс, – ровным голосом ответила Линвэнь. – Объект доставлен в нижний блок. Сопротивления не оказал. Ждем ваших распоряжений. Цзюнь У чуть прикрыл глаза, удовлетворенно кивнув самому себе. — Мальчика не трогать. Он наконец повернул голову к Линвэнь, и на его безупречном лице медленно расцвела пробирающая до костей улыбка. — Пока. Сделав еще один глоток, Цзюнь У добавил с расчетливым прагматизмом: — В конце концов, талантами такого уровня не разбрасываются. Нам тоже не помешает свой личный первоклассный хирург, когда всё закончится. Ты принесла то, что я просил? Линвэнь молча шагнула вперед и положила на низкий стеклянный столик перед диваном пухлую папку из черной матовой кожи. Цзюнь У отставил бокал и неспешно открыл ее. Внутри лежало полное, скрупулезно собранное досье на Се Ляня. Вся его жизнь, препарированная и разложенная по полочкам. Выписки из университета с высшими баллами, копии аннулированных медицинских лицензий, истории пустых банковских счетов, газетные вырезки пятилетней давности с кричащими заголовками о «хирурге-мяснике», и, наконец, свежие фотографии крупным планом, сделанные скрытой съемкой. Длинный палец Белого Императора заскользил по глянцевой поверхности одного из снимков. На нем было запечатлено лицо Се Ляня в свете уличного фонаря – уставшее, с легкой, искренней полуулыбкой и невероятно выразительными, умными янтарными глазами. — Какое поразительное лицо, – тихо, почти завороженно произнес Цзюнь У, изучая профиль хирурга. – Поистине, божественная красота. Неудивительно, что этот бешеный пес так сорвался с цепи. Он перевернул еще несколько страниц, цепким взглядом пробегаясь по психологическому портрету, анализу личности и старым интервью бывших коллег Се Ляня. Взгляд Цзюнь У становился всё более острым, хищным. В его голове шестерни механизма с щелчком встали на свои места. Пазл окончательно сложился в идеальную картину. Цзюнь У тихо, глубоко рассмеялся, откидываясь на спинку кресла. — Знаешь, Линвэнь, – произнес он, не отрывая взгляда от досье, – мы совершили тактическую ошибку. Нам вообще не нужно было браться за Хуа Чэна. Шакалы не поддаются дрессировке. Бесполезно бить зверя его же оружием. Он захлопнул кожаную папку. — Нам нужно браться за него, – глаза Цзюнь У торжествующе блеснули. – Доктор Се – человек совести. Человек чести, который имеет дурную привычку взваливать на себя ответственность за чужие жизни. Он придет сам, Линвэнь. И он отдаст нам всё, что мы захотим, чтобы спасти своего драгоценного дружка. Хуа Чэн пытался спрятать свое сокровище в золотой клетке, но сокровище само выйдет к нам прямо в руки. Линвэнь выслушала этот монолог с тем же каменным, непроницаемым выражением лица. Ее задача заключалась в сборе данных, а не в обсуждении чужих судеб. — Я могу идти? – сухо поинтересовалась она, крепче прижав к груди свой планшет. Цзюнь У, уже мысленно упивающийся своим будущим триумфом и расставляющий фигуры на новой доске, лишь рассеянно кивнул, небрежно махнув рукой. Линвэнь развернулась на каблуках и так же бесшумно, как и вошла, покинула просторный кабинет, оставив Белого Императора наедине с его грандиозными планами и недопитым коньяком. Оказавшись в пустом, залитом холодным неоновым светом коридоре, женщина не замедлила шаг, но ее идеальная осанка стала чуть более напряженной. Она нажала кнопку вызова лифта, глядя на свое отражение в полированных металлических дверях. Из зеркала на нее смотрела уставшая женщина с ледяным взглядом, чья душа давно превратилась в сухие колонки цифр и статистических данных. Линвэнь работала на Цзюнь У очень давно. Дольше, чем кто-либо из ныне живущих в этом проклятом здании. Она прекрасно помнила времена, когда Белый Император действительно оправдывал свое величественное прозвище. Тогда он был холодным, расчетливым стратегом, гениальным бизнесменом, который захватывал власть в городе не пулями, поджогами и дешевым рэкетом, а элегантными финансовыми поглощениями, скупкой контрольных пакетов акций и безграничным политическим влиянием. Работать с ним тогда было сродни сложнейшей партии в трехмерные шахматы – чертовски опасно, рискованно, но логично. Но пять лет назад из ниоткуда появился Хуа Чэн. Дерзкий, жестокий, неуправляемый Кровавый Дождь, который плевал на правила Белого Императора и начал отрывать от его империи кусок за куском, утопив улицы в крови. И Цзюнь У изменился. Линвэнь, будучи главным аналитиком, видела эту трансформацию лучше и яснее других. Железная логика и холодный расчет уступили место фанатичной, больной, гниющей изнутри одержимости. Желание сохранить бизнес превратилось в маниакальную жажду во что бы то ни стало уничтожить, стереть в порошок, раздавить Хуа Чэна. Цзюнь У всё чаще принимал решения, основанные на уязвленном эго и уязвленной гордости, а не на финансовой выгоде. Двери лифта мягко открылись, и Линвэнь шагнула в пустую кабину. Нажав кнопку своего этажа, она тяжело, почти неслышно вздохнула и на секунду прикрыла глаза под стеклами очков. Для чего в современном мире вообще нужны все эти войны? Зачем нужны эти бесконечные, бессмысленные уличные конфликты, показательные казни и первобытные зверства? Мир корпоративных финансов, в котором существовала Линвэнь, оперировал миллиардами. Денег было более чем достаточно. Их хватило бы, чтобы купить небольшую страну и любую, самую извращенную роскошь на планете. Но мужчинам, стоящим у власти, всегда было мало просто денег. Им нужно было непрерывно тешить свое эго. Слепая власть и ненависть застилали им разум густой, непроглядной пеленой. И из-за этих игр в богов страдали совершенно посторонние, по сути, невинные люди. Такие, как этот доктор Се Лянь, чья жизнь и без того была перемолота системой. Такие, как Ши Цинсюань, которого сейчас бросили в сырые, бетонные подвалы Небесной Столицы просто в качестве разменной пешки. Линвэнь не была святой – она прекрасно знала, на кого работает, и ее собственные руки тоже были по локоть испачканы в грязи. Но она была абсолютным прагматиком. Бессмысленная, не приносящая дивидендов жестокость вызывала у нее глубочайшее отвращение. Похищение Ши Цинсюаня было не просто жестокостью. С точки зрения Линвэнь, это было катастрофической стратегической ошибкой. Хуа Чэн не станет вести переговоры. Узнав о случившемся, этот одноглазый псих не пойдет на уступки – он просто обвяжется взрывчаткой и снесет их чертов небоскреб вместе с фундаментом, погребя под обломками всех без разбора. Открыв глаза, женщина посмотрела на стремительно бегущие вниз красные цифры этажей на электронном табло. Ее разум работал с бесперебойной четкостью квантового компьютера. Она сухо проанализировала все переменные уравнения: прогрессирующую одержимость Цзюнь У, абсолютную, смертоносную непредсказуемость Хуа Чэна и тот непреложный факт, что за последние часы акции их логистических компаний рухнули в бездну на фоне утренних новостей о взрывах в порту. Цзюнь У, ослепленный своей гениальной идеей, на полном ходу вел этот огромный корабль прямо на скалы. Его одержимость местью превратилась в зияющую пробоину ниже ватерлинии, и ледяная вода уже начала стремительно заполнять трюмы. Кабина лифта плавно остановилась на ее этаже. Линвэнь шагнула в пустой коридор своего финансового департамента. Она привычным жестом поправила очки на переносице, и ее взгляд снова стал абсолютно непроницаемым, мертвым и холодным. Если Белый Император действительно решил пойти ко дну в своей маниакальной попытке доказать Хуа Чэну свое превосходство, она не собиралась ему мешать. Но и идти на дно вместе с ним она совершенно точно не планировала. В потайном ящике ее сейфа уже давно лежали безупречные паспорта на чужие имена, ключи шифрования и коды доступа к полностью защищенным, невидимым для радаров офшорным счетам. Осталось лишь дождаться правильного момента, чтобы обналичить фишки и покинуть это казино до того, как оно взлетит на воздух.

***

Се Лянь проснулся с ощущением, словно его переехал товарный поезд. Тяжелые шторы надежно скрывали комнату от дневного света, но хирург нутром чувствовал, что наступил новый день. День, в котором его лучший друг находился в подвалах у садистов. Остатки успокоительного тяжелым, мутным осадком бродили в крови. Тело казалось чужим, ватным, а в голове пульсировала глухая боль. Но хуже всего было то, что происходило в груди. Паническая атака отступила, оставив после себя выжженную пустоту и всепоглощающее чувство вины. Лежать в этой невероятно мягкой, безопасной постели, пока Ши Цинсюань расплачивался за его звонок, было невыносимо. Се Лянь сбросил шелковое одеяло и спустил босые ноги на пушистый ковер. Медленно, держась за стены, чтобы переждать легкое головокружение, врач вышел из спальни. В коридорах огромного пентхауса царила тишина, но, пройдя чуть дальше, Се Лянь уловил приглушенные голоса. Звук доносился из кабинета Хуа Чэна. Тяжелая дверь из темного дерева была приоткрыта буквально на пару сантиметров – видимо, кто-то заходил в спешке и не захлопнул ее до конца. Узкая полоска теплого света падала на ковер. Се Лянь остановился, невольно затаив дыхание, и прислушался. — ...у него десятки крысиных нор по всему городу, – голос Сань Лана звучал напряженно. В нем не было и следа той мягкости, которой он окутывал Се Ляня ночью. – Заброшенные доки, подставные склады, подземные бункеры на окраинах. Мы можем потратить недели, проверяя каждый, а у меня нет этого времени. Мне нужны твои люди. Твои хакеры – лучшие на этом побережье. Они должны взломать городские системы видеонаблюдения и отследить маршрут того фургона. Раздался тихий смешок. Второй голос был Се Ляню абсолютно незнаком. — Мои люди не работают за спасибо, Кровавый Дождь. Даже для тебя, – произнес незнакомец, судя по звуку, неспешно и со вкусом наливая себе алкоголь в бокал. – Но я понимаю ситуацию. Цзюнь У вконец зарвался, если начал средь бела дня похищать гражданских с нейтральной территории. Я помогу тебе найти мальчишку. Но взамен мне нужна ответная услуга. — Назови цену, – без малейших колебаний, словно речь шла о покупке кофе, отрезал Хуа Чэн. — Есть одна флешка. На ней... скажем так, очень деликатный, уничтожающий компромат на одного влиятельного политика, который задолжал моему синдикату крупную сумму, – плавно, с расстановкой протянул гость. – Флешка надежно спрятана в тайнике в клубе «Элизиум». Это нейтральная зона и охрана там на уровне президентского бункера. Мне нужно, чтобы ты забрал ее сегодня ночью. — Почему не пошлешь своих людей? Или не сходишь сам? – подозрительно, с легким прищуром в голосе уточнил Сань Лан. Незнакомец театрально вздохнул, и в его тоне проскользнула ироничная, самодовольная усмешка. — Мое лицо там слишком хорошо знают. У нас с владельцем клуба вышло... небольшое недопонимание. Из-за его жены. И бутылки очень дорогого шампанского. Поверь, если я или мои люди появимся на пороге, немедленно начнется стрельба, а мне сейчас лишний шум ни к чему. А вот тебя без твоей знаменитой свиты в лицо знает далеко не каждый вышибала. — Хорошо. Я достану твою флешку, – согласился Хуа Чэн. – Скинешь Инь Юю координаты тайника. — Не так быстро, – перебил его гость, и в дверную щель Се Лянь увидел, как незнакомец поставил хрустальный бокал на стол. – Есть одна маленькая, но очень неприятная проблема. Сегодня в Элизиуме закрытая вечеринка. Вход строго по именным пригласительным. — Инь Юй подделает любой пригласительный за десять минут. — Подделает, даже не сомневаюсь, – покладисто согласился мужчина. – Но концепция клуба сегодня – парная. Вход исключительно для пар. Мужчина и женщина, двое мужчин, две женщины – неважно. Главное, чтобы это выглядело убедительно. Одинокий, хмурый волк с повязкой на глазу, пришедший без спутника, привлечет к себе внимание всей службы безопасности еще на фейс-контроле. Тебя просто не пустят внутрь. В кабинете повисла тишина. Хуа Чэн, очевидно, стремительно обдумывал, кого из своих доверенных людей можно взять на такую тонкую миссию, чтобы не вызвать лишних подозрений. — Так что, Кровавый Дождь? – с легкой насмешкой спросил незнакомец. – У тебя есть кто-нибудь на примете для красивого выхода в свет? Се Лянь, всё это время безмолвной тенью стоявший в коридоре, медленно опустил взгляд. Сердце в груди болезненно сжалось от тяжести услышанного. Его друг прямо сейчас находился там, в руках безжалостного Цзюнь У. А Хуа Чэн, не колеблясь ни единой секунды, хладнокровно соглашался рисковать собой и отправляться на вражескую территорию, чтобы вытащить Цинсюаня. Он был готов поставить на кон собственную жизнь. И всё это исключительно ради него, Се Ляня. Сможет ли он просто отсиживаться здесь? Сможет ли он оставаться в этой красивой, безопасной золотой клетке, попивая успокоительное, пока другие делают за него самую грязную и опасную работу? Позволит ли он своей совести трусливо прятаться за широкой спиной Сань Лана? Ответ вспыхнул в его разуме с кристальной ясностью. Ни за что. Он был хирургом – человеком, привыкшим смотреть смерти прямо в глаза, часами балансируя над операционным столом и отвоевывая чужие жизни у небытия. Сидеть и покорно ждать, пока другие рискуют ради него головой, было не в его правилах. В конце концов, это именно он своими руками втянул Цинсюаня в этот кошмар. А значит, и все риски этой ночи он разделит с ними пополам. Врач с силой сжал пальцы в кулаки. Во взгляде его янтарных глаз появилась уже знакомая непоколебимая, холодная сталь, с которой он брал в руки скальпель. Се Лянь уверенно толкнул тяжелую дверь и шагнул в залитый светом кабинет. Оба мужчины резко, синхронно обернулись к нему. Незнакомец – высокий, невероятно привлекательный мужчина в безукоризненном, дорогом костюме – удивленно вскинул брови. А единственный глаз Хуа Чэна расширился от неподдельного шока. Се Лянь остановился прямо посреди комнаты. На нем всё еще была свободная шелковая пижама, его лицо было болезненно бледным после бессонной ночи, но голос прозвучал абсолютно ровно и не терпяще никаких возражений: — Есть. Сань Лан сделал непроизвольный, порывистый шаг навстречу. — Гэгэ? Тебе нужно лежать... Но прежде чем он успел сказать что-то еще, тишину разорвал искренний, бархатистый смешок. Мужчина, всё еще вальяжно сидевший в кресле, медленно откинулся на спинку, и на его породистом, хищно-привлекательном лице расцвела широкая, абсолютно довольная улыбка человека, который только что разгадал самую интересную загадку вечера. — Хо-хо... – многозначительно протянул глава Северного Легиона, с откровенным, оценивающим интересом скользя взглядом по стройной фигуре Се Ляня в свободной пижаме. – Так это и есть тот самый доктор Се. Наслышан, наслышан. Исключительно хорошее, разумеется. Наш угрюмый Кровавый Дождь все уши мне о вас прожужжал. Бровь Сань Лана взлетела вверх с такой скоростью, что едва не скрылась под темной челкой. — Я тебе вообще ничего о нем не рассказывал, – обещающим мучительную смерть тоном отчеканил он. Но Пэй Мин проигнорировал эту убийственную ауру с непринужденной грацией человека, который привык ежедневно совершать утренние пробежки по минному полю. Он плавно, по-кошачьи поднялся с кресла и в несколько широких шагов оказался рядом с Се Лянем. Прежде чем Сань Лан успел встать между ними, Пэй Мин совершил жест, который в суровом криминальном мире между двумя мужчинами мог показаться полнейшим абсурдом, но в его, Пэй Мина, исполнении выглядел пугающе естественно. Глава чужого синдиката мягко, но уверенно взял бледную руку Се Ляня в свою. Он чуть склонил голову и галантно, с едва уловимой, театральной насмешкой коснулся губами костяшек пальцев хирурга. Для Пэй Мина – известного ценителя красоты и неисправимого ловеласа – этот жест был не столько проявлением глубокого уважения, сколько изящной, филигранной провокацией. Он намеренно играл с огнем, направляя всё это исключительно на то, чтобы проверить нервы Хуа Чэна. — Слухи не врут, – мурлыкнул Пэй Мин, выпрямляясь, но всё еще не выпуская руку врача. – Вы действительно поразительны. Мне бесконечно приятно с вами познакомиться лично. Се Лянь стоял, чувствуя себя абсолютно сбитым с толку. В своей жизни он сталкивался с пулевыми ранениями, бандитами, угрозами и смертью, но чтобы глава криминального синдиката целовал ему руку, словно даме на светском рауте... Врач искренне не знал, смеяться ему сейчас или плакать от абсурдности ситуации. Он деликатно, но очень твердо высвободил свои пальцы из хватки гостя. — А вы?.. – вежливо, с легкой долей недоумения поинтересовался Се Лянь. Пэй Мин картинно приложил руку к груди и с обезоруживающей, лучезарной улыбкой выдал: — Пэй Мин. Лучший друг вашего Кровавого мастера. Сань Лан за его спиной снова вскинул бровь. Выражение его лица кричало о том, что он слышит о наличии у себя «лучшего друга» впервые в своей криминальной карьере, и что этот самозванец рискует не дожить до рассвета. — Надо же, как удачно всё складывается, – не обращая внимания на флюиды чистой, концентрированной ненависти, исходящие от Хуа Чэна, продолжил Пэй Мин. Он еще раз, уже более откровенно, окинул взглядом Се Ляня – растрепанные после тревожного сна волосы, тонкую шею с темнеющими синяками, которые только подчеркивали его хрупкость, и этот упрямый, непреклонный блеск в глазах. Пэй Мин обернулся к Хуа Чэну и театрально, тяжело вздохнул: — Признаться, Хуа Чэн, я тебе даже завидую. С таким потрясающим спутником нас бы пропустили не только в любой закрытый клуб, но и в личные покои президента без досмотра. – Он снова перевел взгляд на Се Ляня и, чуть понизив голос до заговорщицкого, интимного шепота, добавил: – Я бы с превеликим удовольствием сходил на эту вечеринку с вами лично, доктор Се. Более того, с таким партнером я бы вообще проигнорировал бар и сразу заперся в VIP-ложе до самого утра. Знаете, доктор, если этот одноглазый грубиян вдруг передумает, мой номер... — Убирайся, – тихо зарычал Сань Лан. – Пошел вон отсюда. Пока у тебя еще есть ноги, на которых ты можешь уйти. Пэй Мин, добившийся именно той реакции, на которую рассчитывал, весело рассмеялся. Он примирительно поднял обе руки вверх, демонстрируя капитуляцию. — Ухожу, ухожу! Никакого чувства юмора, Хуа Чэн. Ты такой собственник, – хмыкнул он, отступая к дверям. Уже стоя в дверях, глава Северного Легиона безупречным жестом поправил лацканы своего пиджака и лукаво подмигнул. — Флешку жду завтра к утру. И постарайтесь там не переусердствовать с прикрытием, голубки. Он отвесил Се Ляню изящный, почти придворный поклон: — До скорой встречи, доктор Се. Берегите себя. Развернувшись на каблуках, Пэй Мин вышел из кабинета. Через секунду в пустом коридоре пентхауса раздался бодрый, насвистываемый мотив какой-то легкой джазовой мелодии, который постепенно затихал вдали, пока где-то в глубине этажа не щелкнули двери лифта. Се Лянь остался наедине с Хуа Чэном, который всё еще тяжело дышал, сверля взглядом открытую дверь так, словно хотел испепелить ее вместе с тем, кто только что за ней скрылся. Хирург тихо, устало выдохнул. Его сердце, измученное непрерывной тревогой за друга, внезапно забилось чуть спокойнее. Эта абсолютно нелепая сцена каким-то невероятным чудом разрядила напряженную атмосферу в комнате. Когда шаги в коридоре окончательно стихли, Хуа Чэн перевел тяжелый взгляд на хирурга. По его сжатым челюстям было предельно ясно: он собирается безапелляционно заявить, что эта затея – чистейшее безумие, а место истощенного Се Ляня – в безопасности под круглосуточной охраной. Но Се Лянь пресек эти возражения, не позволив ему произнести ни единого слова. Он медленно выпрямил спину, словно сбрасывая с плеч невидимый груз, и встретил взгляд Кровавого Дождя прямо и абсолютно бесстрашно. В его янтарных глазах не осталось ни капли прежней уязвимости. — Даже не думай отговаривать меня, Сань Лан, – его голос звучал негромко, но твердо. – Цинсюань в этом кошмаре из-за меня. И я пойду с тобой. Это не обсуждается. Не оставляя мафиози шанса на спор, Се Лянь уверенно скрестил руки на груди. Он чуть склонил голову набок, и на его бледном лице внезапно расцвела слабая, но искренняя полуулыбка – дерзкая тень того блестящего человека, которым он когда-то был. — Значит, закрытая вечеринка для пар? Что ж... надеюсь, в твоем гардеробе найдется приличный костюм моего размера?