Пока небеса молчат

«И в твоих руках моё сердце, оставь себе»

***

Небольшой, но предельно жаркий спор, разгоревшийся между ними несколько часов назад, оставил после себя странное послевкусие. Сань Лан, чей единственный глаз потемнел от животного страха за жизнь врача, категорически, в приказном тоне запрещал ему даже думать об Элизиуме. — Гэгэ, это чистое самоубийство. Элизиум – это змеиное гнездо. Я не позволю тебе идти туда. Это не обсуждается. Но Се Лянь, с ледяным упрямством человека, которому больше нечего терять, стоял на своем. — То, что случилось с Цинсюанем – последствия моего решения. И я не останусь попивать чай, пока ты идешь туда один, – безапелляционно припечатал хирург. – Если мы играем в пару – мы идем вместе. Или ты сомневаешься в моих актерских талантах? Сань Лан нервно провел рукой по темным волосам, тяжело дыша. — Гэгэ, при чем здесь твои таланты?! – с отчаянием, несвойственным самому жестокому человеку в городе, воскликнул мафиози. – Если с тобой там хоть что-нибудь случится... — Ничего со мной не случится, Сань Лан, – перебил его Се Лянь. – Я не маленький ребенок. Они сверлили друг друга взглядами долгую, невыносимую минуту. Столкновение двух абсолютных, несгибаемых воль. И, к глубокому шоку всех невидимых свидетелей этого дома, сломался именно Кровавый Дождь. Поняв, что удержать Се Ляня можно только связав его силой (чего он никогда бы не сделал), мафиози тяжело, обреченно выдохнул. С глухим, раздраженным рычанием он резко развернулся и покинул комнату, чтобы отдать Инь Юю распоряжения о подготовке прикрытия. Через какое-то время в дверь спальни тихо постучали. Инь Юй, как всегда безупречный и невозмутимый, внес в комнату два длинных матовых чехла для одежды. Он аккуратно расстегнул молнии, развесил костюмы на спинках кресел и так же бесшумно удалился, оставив Се Ляня одного перед выбором. Хирург подошел ближе, скользнул взглядом по предложенным вариантам и замер. Первый костюм был ослепительно, безукоризненно белым. Холодный, аристократичный шелк, классический крой, строгие линии. Это был цвет, к которому Се Лянь привык. Цвет чистоты, цвет его медицинского халата, цвет той жизни, которую он вел. Белый был его зоной комфорта. Второй костюм был красным. Но это был не кричащий, пошлый алый цвет. Это была роскошная ткань глубокого, насыщенного оттенка темной венозной крови и дорогого, выдержанного вина, с едва уловимым мерцанием в полумраке. В комплекте к нему шла угольно-черная шелковая рубашка. Он не должен был нравиться Се Ляню. Это было слишком вызывающе. Слишком смело. Слишком... по-хуачэновски. Выбор затянулся неприлично надолго. Се Лянь стоял между двумя креслами, кусая губы. С одной стороны, его рука инстинктивно тянулась к белому. Это было логично. Это было безопасно. Но его взгляд... взгляд раз за разом, словно намагниченный, возвращался к темному бархату красной ткани. Этот цвет излучал хищную, опасную энергию. Энергию Кровавого Дождя. Се Лянь медленно протянул руку и коснулся красного лацкана. «Если я надену белое, я буду слишком выделяться в полумраке ночного клуба, – очень серьезно сказал сам себе Се Лянь, пытаясь заглушить голос здравого смысла. – Белый цвет притягивает внимание. А красный – более темный, практичный. К тому же, рядом с Сань Ланом красный костюм будет смотреться гармоничнее, мы не будем создавать визуального диссонанса, что очень важно для прикрытия. Да. Дело исключительно в маскировке». И, окончательно поверив в свое собственное гениальное оправдание (и категорически отрицая тот факт, что ему просто до дрожи хотелось примерить на себя цвет Хуа Чэна), Се Лянь решительно снял красный костюм с вешалки. Спустя десять минут он стоял перед огромным зеркалом в пол, не до конца узнавая человека, смотревшего на него из отражения. Костюм сел так, словно его шили прямо на нем. Идеальные линии плеч, зауженная талия, строгие брюки. Под пиджаком скрывалась шелковая черная рубашка, верхние пуговицы которой Се Лянь оставил расстегнутыми, открывая бледную кожу изящных ключиц и делая образ чуть менее формальным и чуть более порочным. Врач поднял руки и провел тонкими пальцами по своим отросшим прядям благородного каштанового оттенка. Вместо того чтобы по привычке небрежно стянуть их на затылке, он мастерски собрал все волосы в стильный, объемный пучок. Прическа получилась элегантной, но с дразнящим налетом свободы: несколько длинных мягких прядей он оставил выпущенными, позволив им изящно струиться вдоль открытой шеи и красиво обрамляя бледное лицо. Он смотрел на себя в зеркало, и его щеки предательски теплели, наливаясь румянцем. Пропал теневой врач из сырого подвала. Пропал вечно уставший, загнанный в угол мужчина в дешёвом свитере. Сейчас из зазеркалья на него смотрел кто-то другой. Хищник. Аристократ. Человек, обладающий властью. Дьявол в деталях. Се Лянь повернулся в профиль, оценивая силуэт. Всё в этом образе – от цвета старого вина до вызывающего контраста черного и красного, от элегантно собранных наверх волос и дразняще выпущенных прядей до чувственно открытой шеи – буквально кричало. Заявляло на весь криминальный мир громче любых слов: «Этот человек принадлежит Кровавому Дождю». Се Лянь мысленно застонал, прикрыв лицо ладонью, и сквозь раздвинутые пальцы посмотрел на себя в зеркало, внезапно осознав совершенно очевидную вещь. Зная искреннюю любовь Сань Лана к театральным эффектам и его собственный гардероб, мафиози наверняка наденет нечто подобное. Тёмное. Красное. Безупречное. — Боже милостивый, – прошептал Се Лянь, глядя на своё отражение и чувствуя, как предательски горят кончики ушей. – Какой идиотизм. Но, как бы он ни пытался взывать к голосу разума, сердце в груди колотилось от странного, пьянящего предвкушения. Се Лянь последний раз провел руками по ткани, одергивая лацканы. Он глубоко вдохнул, успокаивая бешено бьющийся пульс, и позволил привычной маске невозмутимого хирурга-аристократа скрыть за собой всю эту бурю эмоций. Выдохнув, Се Лянь решительно толкнул тяжелую дверь и покинул спальню. Стоило ему шагнуть в коридор пентхауса, как он чуть не столкнулся с Инь Юем. Помощник босса резко замер с планшетом в руках. Бросив на хирурга короткий, оценивающий взгляд, Инь Юй не смог скрыть промелькнувшего в темных глазах искреннего изумления. Он абсолютно точно был уверен, что скромный, привыкший к светлым тонам врач предпочтет другой костюм. Более того, судя по тому, как предательски дрогнули уголки губ помощника, он знал нечто такое, о чем Се Лянь пока даже не подозревал. — Идеально сидит, доктор Се, – медленно произнес Инь Юй. Он сделал крошечную паузу, и в его обычно непроницаемом взгляде вдруг заплясали откровенные смешинки. – Но... вы абсолютно уверены, что хотите надеть именно его? Се Лянь, которого этот вопрос застал врасплох, растерянно опустил взгляд на свои темные лацканы, внезапно почувствовав укол неуверенности. — А что? – непонимающе моргнул хирург, поправляя манжеты. – Мне не идет? Слишком броско? Инь Юй, который из последних сил, стиснув зубы, пытался удержать на лице маску ледяного профессионализма, всё-таки не выдержал. Он тихо, предательски прыснул, но тут же попытался замаскировать этот смешок под очень неубедительный, сдавленный кашель, прикрыв рот кулаком. Увидеть смеющегося Инь Юя было сродни снегу в апреле. Это сбило Се Ляня с толку окончательно. — Нет-нет, доктор Се, простите, – Инь Юй наконец справился с собой, хотя его голос всё еще слегка подрагивал от сдерживаемого веселья. – Вам исключительно идет этот цвет. Правда. Это... потрясающий выбор. Вы будете смотреться просто незабываемо. Хирург подозрительно прищурился, чувствуя явный подвох, но допытываться не стал. — Спасибо... – осторожно поблагодарил Се Лянь, всё еще настороженно глядя на помощника. – А где Сань Лан? Мы уже должны выезжать. — Босс в своих апартаментах, в конце восточного крыла, – Инь Юй учтиво указал рукой направление. – Прямо по коридору и до конца налево. Инь Юй безупречно поклонился и, развернувшись, быстро зашагал прочь по коридору. Глядя ему вслед, Се Лянь мог бы поклясться, что плечи помощника всё еще слегка подрагивали от беззвучного смеха. Тихо вздохнув и покачав головой, врач направился в восточное крыло. Он подошел к массивной двустворчатой двери из черного дерева и уже занес руку, чтобы деликатно постучать, как вдруг по ту сторону створок раздался грохот. Звук был тяжелым, глухим и пугающе однозначным – так падает человеческое тело. Следом раздался резкий, болезненный выдох Хуа Чэна сквозь плотно стиснутые зубы: — Твою мать... Сердце Се Ляня, и без того истерзанное паническими атаками этого бесконечного дня, пропустило удар. Наемники? Покушение? Не раздумывая ни доли секунды, хирург рванул ручку вниз и ураганом влетел в комнату. — Сань Лан! – крикнул он, готовый броситься на помощь. Но картина, открывшаяся его глазам, заставила Се Ляня затормозить так резко, что он едва не потерял равновесие. Никаких наемников в комнате не было. Посреди роскошного кабинета, раскинув руки по дорогому паркету, на спине лежал Хуа Чэн. А прямо на груди самого страшного криминального босса столицы, намертво придавив его к полу всем своим внушительным весом, сидела... собака. Это был огромный, невероятно мускулистый черный доберман. Его короткая шерсть блестела как вороненая сталь, а купированные, остро торчащие уши придавали ему поистине демонический вид. Се Лянь ошарашенно замер на пороге. В народе часто говорят, что питомцы – это зеркало своих хозяев. За свою жизнь Се Лянь не раз убеждался в правдивости этих слов, но сегодня получил этому поистине абсолютное подтверждение. Этот пес был пугающим отражением самого Хуа Чэна: хищный, опасный, элегантный, излучающий смертоносную угрозу одним своим видом. Услышав, как хлопнула дверь, доберман мгновенно вскинул голову. Его темные, немигающие глаза вперились в чужака. Мощное тело напряглось, как стальная пружина перед броском. Хуа Чэн, осознав, кто именно вошел в комнату, мертвенно побледнел. — Эмин, нет! Стоять! – в панике рявкнул мафиози, отчаянно пытаясь перехватить пса за широкий кожаный ошейник. Сань Лан слишком хорошо знал свое животное. Эмин был натренирован на защиту. Он ненавидел чужаков, не подпускал к себе даже Инь Юя и был способен за секунды разорвать на куски любого, кто без спроса вторгался в личное пространство его хозяина. Хуа Чэн был в абсолютном ужасе от мысли, что эта неудержимая гора литых мышц и острых клыков сейчас набросится на хрупкого врача. Доберман сорвался с места. Его когти с пугающим лязгом царапнули паркет. Се Лянь инстинктивно напрягся, ожидая удара, но, к своему удивлению, не дрогнул и не отступил ни на шаг. Огромный черный пес метнулся к нему хищной тенью, однако у самых ног хирурга его пугающая грация вдруг дала сбой. Зверь резко сбросил скорость, чуть неуклюже проскользив лапами по гладкому полу, и замер. Он шумно принюхался к его красным брюкам, затем поднял тяжелую голову, заглянул прямо в спокойные янтарные глаза Се Ляня... и в ту же секунду превратился в лужицу. Огромный, устрашающий доберман неуклюже плюхнулся на задние лапы. Его короткий купированный хвост затрясся с такой сумасшедшей скоростью, что, казалось, сейчас оторвется от тела, а из клыкастой пасти вырвался тонкий, абсолютно щенячий, восторженный писк. Се Лянь стоял, лишившись дара речи. Не веря своим глазам, он медленно опустил руку. Эмин тут же подался навстречу, ткнувшись мокрым носом прямо в раскрытую ладонь, и басовито, но невероятно довольно гавкнул, настойчиво требуя ласки. В комнате повисла гробовая тишина. Хуа Чэн всё еще лежал на полу, приподнявшись на локтях. Выражение его лица не поддавалось никакому описанию. Прямо сейчас он получил двойной, сокрушительный нокаут. Во-первых, перед ним стоял Се Лянь. В этом облегающем кроваво-красном костюме, с расстегнутым воротом черной рубашки и небрежно собранными волосами он выглядел настолько порочно и божественно красиво одновременно, что у Сань Лана просто с треском отключились все высшие мыслительные процессы. А во-вторых... Он перевел остекленевший, неверящий взгляд на свою собаку. Эмин, который на прошлой неделе едва не откусил руку неосторожному курьеру, сейчас терся своей огромной головой о колени Се Ляня, подставляя уши для почесушек и жмурясь, как какое-то клятое, карманное чихуахуа. — Что случилось? – Се Лянь перевел растерянный, моргающий взгляд с млеющей собаки на лежащего на полу мафиози. – Ты не ушибся? Сань Лан искренне не знал, смеяться ему или плакать. Он тяжело вздохнул и медленно поднялся на ноги, отряхивая свой костюм... Се Лянь замер, и его глаза расширились от изумления. На Хуа Чэне был надет безукоризненный, ослепительно-белый костюм-тройка с серебряной вышивкой. Тот самый белый цвет, от которого хирург отказался пятнадцать минут назад, чтобы «не выделяться». Они стояли друг напротив друга. Се Лянь – в глубоком, хищном красном. Хуа Чэн – в чистом, аристократичном белом. Ирония этой картины была настолько оглушительной, что Инь Юй, должно быть, сейчас умирал от смеха где-то на другом конце этажа. Хуа Чэн, казалось, даже не заметил этого цветового парадокса, всё еще находясь в состоянии шока от предательства. Он смерил млеющего добермана уничтожающим взглядом. — Предатель, – мрачно, с чувством глубокой обиды припечатал Кровавый Дождь. – Просто продал родного отца. Я кормил тебя с рук, паршивец. Се Лянь тихо, искренне рассмеялся. Совершенно не заботясь о том, что может помять свой дорогой костюм, хирург присел на корточки и обеими руками начал трепать добермана за ушами. Эмин от абсолютного счастья повалился на спину, бесстыдно подставляя подтянутый живот. — Это твой? Какой невероятный красавец, – с неподдельной нежностью произнес Се Лянь, почесывая пса. – Как его зовут? — Эмин, – вздохнул Сань Лан, подходя ближе и скрещивая руки на груди. – Думал, выращу злого и безжалостного стража. А в итоге воспитал комнатного йорка-переростка. Ты бы видел, что этот «страж» устроил минуту назад. Я просто достал из шкафа пиджак, а эта туша весом в сорок килограммов почему-то решила, что мы прямо сейчас идем гулять. Се Лянь снова рассмеялся, вспомнив, в какой комичной позе застал Кровавого Дождя всего минуту назад. — Да брось, он просто очень тебя любит, – с улыбкой ответил хирург, продолжая чесать собаку за остро купированными ушами. И добавил чуть тише, с легкой, едва уловимой грустью в голосе: – И чувствует хороших людей. Се Лянь чуть склонил голову, задумчиво разглядывая блестящую черную шерсть добермана. Его длинные пальцы привычно и ласково оглаживали теплую, лоснящуюся спину собаки. Он всегда безумно любил животных. Втайне, где-то очень глубоко в душе, он давно мечтал о собаке – о таком же большом, преданном друге, который ждал бы его по вечерам у двери. Но суровая реальность медицинской практики диктовала свои, безжалостные условия. Бесконечные дежурства, экстренные ночные вызовы, сутками длящиеся смены в операционной – его работа просто не оставляла шансов на нормальную жизнь. Однажды, еще в ординатуре, он попытался завести хотя бы аквариумных рыбок. Казалось бы, самые неприхотливые создания, не требующие постоянного внимания. Но даже они не выдержали его графика: вернувшись домой после тяжелой, изматывающей сорокачасовой смены, Се Лянь обнаружил их мертвыми – сломался фильтр, а его просто не было рядом, чтобы это заметить. Именно тогда, стоя перед крошечным мутным аквариумом в пустой темной квартире, он с горькой, режущей ясностью осознал: он не имеет права брать ответственность за чью-то жизнь вне операционного стола. Тот, кто постоянно вытаскивает людей с того света, оказался не способен уберечь даже пару крошечных рыбок, потому что банально не бывал дома. С тех пор Се Лянь навсегда закрыл для себя эту тему, смирившись с одиночеством. Но сейчас, гладя этого огромного, грозного пса, который доверчиво млел под его руками, Се Лянь позволил себе на короткое мгновение забыть об этом строгом правиле. Эмин, словно почувствовав легкую грусть врача, радостно тявкнул, неуклюже подскочил на лапах и с размаху лизнул Се Ляня широким шершавым языком прямо в щеку, разом стирая все мрачные воспоминания. Сань Лан стоял, прислонившись плечом к стене, и молча наблюдал за ними. Он смотрел на Се Ляня, сидящего на корточках в облегающем кроваво-красном костюме, смеющегося так искренне и светло в компании страшного пса-убийцы, и чувствовал, как в груди разливается обжигающее тепло. Ради того, чтобы этот смех звучал чаще, ради того, чтобы этот невероятный человек забыл о своей усталости и улыбался так каждый день, Кровавому Дождю стоило сжечь весь этот город дотла. И он бы сделал это, даже не моргнув. — Гэгэ, – мягко позвал мафиози, когда Се Лянь наконец выпрямился. Сань Лан сделал плавный шаг к нему, сокращая расстояние, и, повинуясь внезапному, непреодолимому порыву, поднял руку. Тонкие, прохладные пальцы осторожно заправили чуть сбившуюся каштановую прядь за ухо врача. — Ты потрясающе выглядишь. Этот цвет тебе невероятно идет. Се Лянь мгновенно вспыхнул. От этого мимолетного, почти невесомого прикосновения и низкого голоса румянец на его щеках стал под стать пиджаку. Оказавшись так непозволительно близко, хирург впервые за эти сумбурные минуты смог по-настоящему рассмотреть Кровавого Дождя. Белоснежная тройка сидела на Хуа Чэне так же безукоризненно, как и привычные темные вещи, контрастируя с его бледной кожей и черной повязкой. Но больше всего внимание Се Ляня привлекла прическа. Его густые, тяжелые темные волосы, которые мафиози обычно носил распущенными или собирал в небрежный хвост, сегодня были заплетены в сложную, объемную косу, небрежно перекинутую через правое плечо. Несколько длинных, свободных прядей мягко обрамляли точеные скулы, делая его острые, хищные черты лица чуть более мягкими и невыносимо аристократичными. Се Лянь никогда не видел Хуа Чэна таким. Утончённым. Почему-то уязвимым. Невероятно красивым. Взгляд врача зацепился за темную прядь, упавшую прямо на белый лацкан чужого пиджака. Пальцы Се Ляня дрогнули. Возникло странное, почти гипнотическое желание поднять руку и точно так же, зеркально, заправить этот непослушный локон мафиози за ухо. Он даже слегка подался вперед, поддаваясь этому импульсу, но в последнюю секунду мозг забил тревогу. Одернув себя, Се Лянь поспешно опустил руку по шву, неловко прочистил горло и отступил на полшага назад. — Спасибо... – смущенно пробормотал он, стараясь не смотреть прямо в единственный темный глаз Сань Лана. – Тебе... белый цвет тоже очень к лицу. Но... могу я спросить, почему ты выбрал именно его? Я думал, ты терпеть не можешь светлые тона. Пришел черед Сань Лана терять свою непробиваемую самоуверенность. Он опустил взгляд, задумчиво скользнув им по шелковому ковру, и, почти неуловимо потерев шею, тихо признался: — Я... просто думал, что гэгэ выберет белый. Се Лянь удивленно распахнул глаза, осознавая всю комичность их ситуации. Они оба отказались от своих собственных предпочтений только ради того, чтобы соответствовать другому. Хирург прикусил нижнюю губу, пряча мягкую, понимающую улыбку, и, заглянув прямо в лицо немного смущенного мафиози, тихо произнес: — А я думал, что Сань Лан выберет красный. Их взгляды встретились. В этой короткой, искрящейся тишине словно застыла вся суть их невозможной связи. Красное и белое. Жизнь и смерть. Теневой хирург, чье призвание – зашивать раны, и безжалостный мафиози, чье ремесло – их наносить. Свет и тьма, ангел и демон. В этот вечер они оба так отчаянно, так искренне хотели шагнуть навстречу друг другу, стереть пропасть между своими мирами и стать единым целым... но очаровательно промахнулись, лишь поменявшись ролями. Ангел добровольно и с готовностью примерил дьявольский красный, а демон ради него облачился в непорочно-белый. Сань Лан первым нарушил тишину. Он издал тихий смешок, качая головой. — Прости, гэгэ, – мягко произнес он, чуть склонив голову. – Не угадал. — Я тоже, – Се Лянь искренне рассмеялся. Он окинул взглядом их отражение в темном стекле панорамного окна. Врач в дьявольском красном и убийца в ангельском белом. Ирония судьбы была настолько изящной, что Се Лянь не мог перестать улыбаться. — Знаешь, – хирург лукаво прищурился, – мне кажется, Инь Юй знал. Когда мы столкнулись в коридоре, он смотрел на меня так, будто сейчас разрыдается от смеха. Сань Лан снова неуловимо стушевался. На бледных скулах Кровавого Дождя проступил едва заметный румянец, и он, неловко отведя взгляд, кашлянул: — Он... скажем так, помогал мне с выбором. — Помогал? – бровь Се Ляня взлетела вверх. – В каком смысле «помогал»? Ты что, советовался с Инь Юем, какой цвет тебе больше идёт? — Гэгэ, – страдальчески протянул Хуа Чэн, понимая, что отступать некуда. – Если хочешь, я могу быстро переодеться. У меня есть запасной красный костюм... — Не хочу, – перебил Се Лянь, мягко цокнув языком. — Почему? – искренне удивился Хуа Чэн. Се Лянь посмотрел на него долгим, внимательным взглядом – на этот идеальный белый костюм, на тёмную косу, на выбившуюся прядь, которая снова мягко скользнула вдоль его скулы. И сказал тихо, почти небрежно: — Ты нравишься мне в белом. Мир вокруг Хуа Чэна схлопнулся до размеров этой фразы. Из легких вышибло весь воздух, и мафиози забыл, как дышать, отчаянно пытаясь осознать, переварить эти короткие, сказанные почти полушепотом, но такие убийственно откровенные слова. Се Лянь же, будто и не заметив, какой тектонический сдвиг только что произвел в чужой душе, сохранял обманчивое спокойствие. Не давая Сань Лану времени опомниться и поймать свой взгляд, он плавно наклонился обратно к собаке. Его тонкие пальцы в последний раз ласково потрепали разомлевшего Эмина за ухом, и лишь после этого хирург неторопливо выпрямился, убирая руки в карманы. — Выдвигаемся, Сань Лан, – с мягкой, почти неуловимой улыбкой бросил хирург. – Мы и так уже непростительно опаздываем. Его шаги зазвучали по паркету – ровно, спокойно, удивительно непринужденно, словно он только что не перевернул весь внутренний мир стоявшего перед ним человека одной-единственной фразой. Хуа Чэн так и остался стоять посреди кабинета, не в силах пошевелиться. Его взгляд был намертво прикован к удаляющейся красной фигуре, а оглушенный разум наотрез отказывался обрабатывать реальность. «Ты нравишься мне в белом». Не «тебе идёт». Не «хорошо смотрится». А «ты нравишься мне». Мне. Лично мне. Сань Лан медленно, словно выходя из глубокого транса, перевел остекленевший взгляд на Эмина. Доберман уже сидел у самой двери, тоскливо глядя на закрывшуюся за Се Лянем створку, а затем повернул тяжелую голову к хозяину. В его умных темных глазах читалось такое искреннее, почти человеческое сочувствие к чужому потрясению, что Хуа Чэн хрипло, едва слышно выдохнул: — Ты ведь тоже это сейчас слышал, да? Эмин в ответ басовито, понимающе тявкнул и преданно вильнул коротким хвостом, словно подтверждая: да, это не галлюцинация. И тогда на лице Кровавого Дождя медленно, как робкий рассвет, расцвела совершенно дурацкая, абсолютно не вяжущаяся с его грозным статусом счастливая улыбка. Опустив голову, Хуа Чэн тихо рассмеялся, пряча лицо в ладонях. — Ты ведь и впрямь… погубишь меня, гэгэ… – едва слышно прошептал он в пустой комнате, чувствуя, как внутри разливается пьянящее, долгожданное тепло.

***

Се Лянь торопливо покинул апартаменты восточного крыла, и прохладный воздух просторного холла спасительным ожогом коснулся его горящих щек. Сердце всё еще бешено, болезненно колотилось где-то в самом горле – от отголосков недавнего смеха, душащей неловкости и той короткой фразы, которую он бросил уходя. Сказал так легко, почти небрежно, но теперь она набатом, оглушительным эхом отзывалась в его собственных висках. «Ты нравишься мне в белом». Господи, зачем он вообще это озвучил? Чем он только руководствовался в ту секунду? Эта чертова фраза сорвалась с губ без малейших усилий, так пугающе естественно, будто он думал об этом каждый день. И именно это пугало Се Ляня сильнее всего: та поразительная, неосознанная простота, с которой он сам, собственными руками начал стирать невидимую, жесткую границу между их мирами, которую до этого выстраивал с таким параноидальным упорством. Сделав глубокий, рваный вдох, хирург заставил себя замереть и попытался вернуть лицу привычную маску холодного спокойствия. Медленно выдохнул. Поправил манжеты. Натянул маску безразличия. В конце коридора, у самого выхода, его уже ждал Инь Юй. Помощник стоял вытянувшись по струне, демонстрируя образцовую собранность. На его лице, разумеется, не дрогнул ни один мускул, но в глубине темных глаз сейчас совершенно открыто плясали смешинки. — Машина подана, доктор Се. Босс задерживается? – поинтересовался Инь Юй безупречно ровным, деловым тоном, который слишком явно контрастировал с веселым блеском в его взгляде. — Он... да. Он сейчас выйдет, – слегка запнувшись и проклиная собственную внезапную хрипоту, ответил Се Лянь. Чувствуя себя застигнутым врасплох подростком, он неловко кашлянул в кулак и принялся с преувеличенным, подчеркнутым интересом изучать сложный геометрический узор на дорогих обоях, делая всё возможное, чтобы избежать прямого зрительного контакта с мужчиной. — Понимаю, – учтиво и плавно кивнул Инь Юй. В его голосе не было и капли явной иронии или намека на издевку, но Се Ляню всё равно физически хотелось провалиться сквозь этот дорогой паркет. Он был абсолютно, на все сто процентов уверен: этот чертовски проницательный помощник не просто в деталях догадывался о настоящей причине задержки своего грозного босса, но и находил всю эту ситуацию до крайности забавной. И словно в подтверждение этих мыслей, из глубины кабинета донеслись шаги, а следом за ними – приглушенный, но такой искренний и безгранично довольный смех Хуа Чэна. Он смеялся негромко, как человек, внутри которого разлилось что-то невероятно теплое, пьянящее, и это чувство никак не хотело униматься. Услышав этот счастливый, бархатный звук, Се Лянь мысленно застонал и зажмурился, чувствуя, как щеки и кончики ушей предательски вспыхивают с новой, еще более сокрушительной силой. Идиот. Невыносимый, бесстыжий, непредсказуемый идиот. И хотя рациональный разум врача всё еще по привычке пытался сопротивляться, лихорадочно выстраивая логические барьеры, просчитывая риски и отрицая очевидное, его собственное сердце уже давно вынесло окончательный, не подлежащий обжалованию диагноз. В самой сокровенной, тщательно охраняемой глубине своей души Се Лянь прекрасно знал – эта битва проиграна окончательно и бесповоротно. Он безнадежно, неизлечимо влюблен в этого идиота. И никакая хирургия мира была не способна это вырезать.

***

Се Лянь сидел на пассажирском сиденье, устало потирая переносицу двумя пальцами. За последние пятнадцать минут он уже в сотый раз пожалел о том, что вообще согласился на эту авантюру, и ровно в сотый раз выслушивал от Сань Лана нескончаемый поток параноидальных инструкций. С того самого момента, как они сели в салон темного спорткара, Сань Лан не замолкал ни на минуту. Если отбросить все сложные метафоры, суть его лекции сводилась к одному: Элизиум – это рассадник порока и сборище отъявленных убийц, гэгэ должен быть предельно осторожен, гэгэ не должен ни к чему прикасаться, ничего не пить, ни с кем не разговаривать и, желательно, вообще приклеиться к Сань Лану намертво. — ...и если вдруг начнется давка или стрельба, ты сразу... – не унимался Кровавый Дождь, не отрывая напряженного взгляда от залитой дождем дороги. — Избавь меня от этого, Сань Лан, – со стоном выдохнул Се Лянь, откидывая голову на кожаный подголовник. – Я всё прекрасно понял еще с первого раза. Сань Лан нахмурился, и между его бровей пролегла глубокая, суровая складка. Пальцы, сжимающие руль, чуть побелели. — Гэгэ, это твоя безопасность. Мы едем на вражескую территорию, а не на прогулку по парку. Там в любой момент всё может пойти не так. — Я понимаю, – спокойно перебил Се Лянь, поворачивая голову и глядя прямо в напряжённый профиль мафиози. – Но раз уж мы договорились о правилах, тогда у меня тоже будет одна просьба. Сань Лан тут же смягчился. — Всё, что угодно, гэгэ. — Никого сегодня не калечить и не убивать, – чеканя каждое слово, сказал Се Лянь. – Даже если... — Гэгэ, – перебил его Сань Лан, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала растерянность. — Я серьёзно, Сань Лан, – жестко отрезал хирург, не давая ему возможности возразить. – Мы идём за информацией. За флешкой. Не за трупами. В салоне спорткара снова повисла тишина. Сань Лан перевел взгляд на мокрую от дождя дорогу. Его челюсти едва заметно сжались, а на виске дернулась тонкая жилка. Просить босса самого жестокого синдиката обойтись без насилия в клубе, кишащем его врагами и отморозками всех мастей, было сродни просьбе к акуле стать вегетарианкой на один вечер. К пламени – не обжигать. К шторму – не ломать корабли. Это было почти невозможно. Се Лянь прекрасно это понимал. Он знал, в каком мире живет этот мужчина. Знал, что иногда насилие – это единственный язык, который понимают обитатели этого мира. Но он также знал, что сегодня их главная цель – найти флешку, а не начинать полномасштабную бойню в центре столицы. И, положа руку на сердце, Се Лянь просто не хотел, чтобы руки Сань Лана снова оказались по локоть в чужой крови. Врач тихо вздохнул и, чуть смягчившись, добавил: — По возможности. Сань Лан выдержал паузу. Затем он медленно, скупо кивнул – коротко и серьезно, словно давал клятву. — Сделаю всё, что в моих силах. Удовлетворившись этим ответом, Се Лянь откинул голову назад на подголовник, прикрыл глаза и позволил себе ненадолго раствориться в уютном тепле салона. Спорткар бесшумно пожирал километр за километром, унося их к сверкающему неоном логову зверя – туда, где их ждала опасная игра на грани фола, в которой любое неверное движение могло стоить жизни им обоим.

***

Клуб Элизиум возвышался в самом сердце исторического района, словно роскошный, сверкающий агрессивным неоном памятник человеческому греху. Больше века назад это здание было величественным оперным театром. Под его расписным куполом звучали величайшие голоса эпохи, а в обитых бордовым бархатом ложах проливали слезы над чужими трагедиями аристократы. Но время не щадит даже высокое искусство. После разрушительного пожара, унесшего десятки жизней, и долгих десятилетий забвения, обугленные руины выкупил неизвестный инвестор. Театр восстал из пепла, но уже в совершенно ином обличье. Искусственные трагедии на сцене сменились реальными, а вместо арий под сводами теперь пульсировали глухие, гипнотические басы, пробирающие до самых костей. Элизиум – мифологический рай для праведников – превратился в эксклюзивное чистилище для тех, чьи кошельки были достаточно толстыми, чтобы оплатить любые, даже самые извращенные пороки. Фасад здания, сохранивший лепнину и мраморные колонны, теперь заливал холодный фиолетовый свет софитов, а у парадных ступеней толпились автомобили, стоимость которых превышала бюджет небольших государств. Дождь мерно барабанил по огромным черным зонтам, которые охрана вышколенно раскрывала над прибывающими гостями. Молодые люди в идеально скроенных костюмах и их спутницы в платьях, сверкающих бриллиантами, поднимались по мраморным ступеням с особой, ленивой грацией, которая присуща только тем, кто никогда и ни в чем не знал отказа. Инь Юй, как всегда, сработал безупречно – два фальшивых пригласительных премиум-класса надежно покоились во внутреннем кармане белоснежного пиджака Хуа Чэна. Документы были зарегистрированы на вымышленные имена, но с реальными цифровыми следами: кредитная история, счета в швейцарских банках, закрытые профили в элитных клубах. Легенда была железной: успешный инвестор с Востока и его супруг, прибывшие в столицу для заключения некой туманной, но очень прибыльной сделки. Хуа Чэн и Се Лянь вышли из спорткара, и на них немедленно обратились десятки взглядов. Еще бы – пара в ослепительно-белом и глубоком карминно-красном, один с черной повязкой и заплетенной на плечо косой, второй с аристократично собранными волосами и янтарными глазами, сияющими, словно два холодных драгоценных камня. Они подошли к главному входу. Очереди здесь, разумеется, не было – публика такого уровня не привыкла ждать. На фейс-контроле стояли несколько огромных мужчин в безупречных черных костюмах-тройках, с микронаушниками в ушах и спрятанными под пиджаками кобурами. Их лица не выражали ничего, кроме профессионального, отточенного годами высокомерия. Эти люди видели миллиардеров, голливудских звезд и теневых правительственных чиновников – удивить их было практически невозможно. Начальник смены – высоченный, бритый налысо мужчина с квадратной челюстью и сломанным в давней драке носом – преградил им путь массивной рукой, затянутой в черную кожаную перчатку. — Добрый вечер, господа. Пригласительные. Хуа Чэн небрежно, с абсолютным ледяным равнодушием, протянул два плотных картонных прямоугольника с золотым тиснением. Его единственный глаз смотрел сквозь охранника, словно тот был пустым местом, не достойным даже тени внимания. Охранник взял пригласительные, просканировал штрих-коды портативным устройством. Сканер пискнул – зеленый свет одобрения вспыхнул на дисплее. Приглашения были идеальными, коды – подлинными, лица в базе данных не числились, но и в черных списках не значились. Всё было безупречно. Однако охранник не опустил руку. Его взгляд, скользнув по Се Ляню в его ослепительном карминно-красном костюме, на мгновение задержался – оценил, признал безупречный вкус – и остановился на лице Хуа Чэна. Точнее, на черной кожаной повязке, скрывающей его правый глаз. — Пригласительные в порядке, – произнес охранник. Его голос прозвучал нарочито грубо, с едва скрываемой издевкой. Он смерил Сань Лана долгим, презрительным взглядом, каким обычно окидывают тех, кто пытается проскочить в элитное заведение, не соответствуя высоким стандартам. – Но у нас строгий дресс-код. Уберите реквизит с лица, уважаемый. У нас тут закрытое мероприятие для приличных людей, а не пиратский маскарад. Снимайте повязку, или разворачивайтесь. Хуа Чэн даже не моргнул. За свою жизнь он слышал оскорбления и похуже. Он привык, что его уродство вызывает у людей либо животный ужас, либо низкие насмешки. Он давно перестал обращать на это внимание. Мафиози уже лениво прикидывал, под каким углом лучше сломать этому идиоту челюсть, чтобы не запачкать кровью свои белые манжеты, как вдруг... Он почувствовал, как рука Се Ляня мягко, но решительно выскользнула из его локтя. Хирург шагнул вперед. Его лицо оставалось маской абсолютного, ледяного спокойствия, но в потемневших янтарных глазах уже блеснула безжалостная хирургическая сталь. Кровавый Дождь знал, как ломать людям кости, но в эту секунду он с благоговейным шоком осознал: его безупречный, интеллигентный врач собирается уничтожить этого человека без единого удара.