Особый курс для Васи

Первая пара по искусству давалась тяжело. Я сидела на предпоследнем ряду и смотрела на Стефанию Юрьевну, которая сегодня заменяла Олесю Романову. Вместо привычного введения в предмет в аудитории звучали названия эпох, имена художников и странные фразы про «диалог с прошлым». Но я не слышала ни слова. Голос декана превратился в далёкий шум, потому что каждая её деталь — воротник блузки, взмах руки, случайная улыбка — отправляла меня в другое измерение. В то, где существовала только Эльвира Эдуардовна. Я вспомнила ту самую коробку в прихожей. Ту, которую я случайно столкнула вчера, когда мы ворвались в квартиру, целуясь и не видя ничего вокруг. Тогда я не обратила на неё внимания — мы были слишком поглощены друг другом, её губами, её руками, её дыханием у моего уха. Но утром, когда я проснулась одна и побрела на кухню, я увидела её снова. Коробка лежала на боку, содержимое рассыпалось по полу. И я, сама не зная зачем, присела и заглянула внутрь. Фотографии. Украшения. Билеты в кино. Открытки с признаниями. Магниты из поездок. И главное — женщина со светлыми волосами, собранными в тот самый французский пучок. Зелёные глаза, которые ярко светились даже на старой фотографии. Мягкая улыбка, в которой пряталась опасность. Она обнимала Эльвиру на фоне моря, и моя преподавательница на том фото улыбалась так открыто, по-настоящему, беззащитно. Так, будто весь мир принадлежал только им двоим. Та женщина — Стефания Юрьевна. Та, что сейчас стоит передо мной за кафедрой и рассказывает про картины Рафаэля Санти. Та, у которой Эльвира, возможно, до сих пор хранит ключи от квартиры или помнит, какой кофе она любит по утрам. Та, чьи фотографии она бережно складывала в коробку, не в силах выбросить даже после расставания. Вчерашняя ночь стояла перед глазами в мельчайших подробностях: её голос, её дыхание у самого уха, её шёпот «не бойся», когда я дрожала от неожиданности. Тёплая кожа под моими пальцами. Солоноватый привкус пота на губах. Тихий стон, сорвавшийся с её губ, когда я коснулась её там, где никто раньше не касался. И запах — терпкий, сладкий, пьянящий. Смесь её духов, красного вина и возбуждения, которая въелась в мои волосы, в кожу, в самую память. Я боялась смыть его, потому что знала: когда вода смоет этот запах, ночь исчезнет навсегда. А я не была готова её отпускать. Я хотела верить, что это было что-то особенное. Что она тоже чувствовала то же, что и я, когда наши пальцы переплетались, когда она шептала моё имя, когда смотрела на меня с той нежностью. Но коробка с фотографиями говорила об обратном. У неё была целая жизнь до меня. Целые отношения, которые длились годами. С этой женщиной. С деканом. И теперь я сижу на паре у этой женщины. Я вспомнила, как сегодня утром, когда я наконец добралась до дома — до своей маленькой съёмной однушки, где меня ждала Ульяша, — я первым делом бросилась в душ. Стояла под горячей водой и пыталась смыть с себя запах Эли. Но он не смывался. Он въелся в кожу, в волосы, в память. Я закрыла глаза, и передо мной снова возникла она. Её лицо, её улыбка, её руки, которые так уверенно и нежно касались меня. А что, если бы я не сбежала? Что бы она сказала утром? В голове мелькнула мысль про рубашку. Ту самую, белую, которую я испортила вином, вдобавок разорвав её. Я вдруг поняла: я должна её откупить. Это будет мой первый шаг. Мой способ сказать «прости» и «я хочу тебя видеть снова» одновременно. Мой способ доказать, что я не просто ночь. Что я хочу быть рядом. Что я готова ждать, если она даст мне шанс. Я оделась, наспех закинула Ульяше корма и выбежала из дома. Оббежала пять магазинов, прежде чем нашла идеальную. Белая шёлковая рубашка с перламутровыми пуговицами. Такая же, как та, что я испортила. Такая же, как та, что прилипла к её телу в клубе, просвечивая насквозь. Я провела пальцами по ткани, и мне показалось, что я снова чувствую под руками её кожу. Дорогая. Очень дорогая. Настолько, что я потратила на неё почти все свои сбережения. Но мне было не жалко. Она стала той самой вещью, из-за которой я встречу её ещё раз. Продавщица поприветствовала меня, но я даже не обратила на неё внимания. Всё, что я видела перед глазами, — это лицо Эли, когда она наденет её. Как её глаза зажгутся, как она улыбнётся, как скажет что-то тёплое и нежное, от чего у меня снова подкосятся колени. Я купила рубашку сегодня утром. Прямо перед парами. И теперь она лежала в моей сумке, тяжестью напоминая о том, что я должна сделать. Но как я ей её отдам? Что скажу? В голове пронеслось: «Отдам сегодня. Обязательно. И скажу всё. Или не скажу… ничего. Я не знаю… Я ничего не знаю». Глядя на Стефанию Юрьевну, я поняла: я не просто хочу отдать рубашку. Я хочу, чтобы Эльвира снова посмотрела на меня. Как тогда, ночью. С той тёплой, нежной улыбкой, которая появилась перед тем, как мы потеряли контроль. Я хочу, чтобы она снова сказала моё имя. Чтобы снова коснулась меня. Чтобы я снова чувствовала её дыхание на своей коже. Я подняла глаза и встретилась взглядом со Стефанией Юрьевной. Та смотрела прямо на меня. Не строго, не вопросительно — а так, будто что-то знала. Будто видела меня насквозь. Зелёные глаза смотрели пристально, почти изучающе. Улыбка на губах декана была мягкой, почти ласковой, но в ней чувствовалось что-то хищное. Что-то, от чего по спине пробежал холод, а волосы на руках встали дыбом. Мне показалось, что она видит каждую мою мысль, каждое воспоминание о прошлой ночи. Всего секунда — и декан уже перевела взгляд на презентацию. Может ли она… догадываться? От этой мысли стало совсем тошно. Я не знала ответов. И от этого становилось только хуже. Грязные мысли и нарастающую панику прервала группка моих новых друзей. Они сидели рядом с самого начала пары — переглядывались, переписывались в телефоне, толкали друг друга локтями, но никак не решались заговорить. Гриша уже трижды открывал рот и снова закрывал его, как рыба на суше, пока Ника не пихнула его локтем в бок, шепнув: «Ну давай уже, если собрался». А потом на них что-то нашло, и они разом набросились на меня. — Васька, рассказывай, — прошептал Гриша, пододвигаясь ближе и косясь на декана. Его тёмные глаза блестели любопытством, а на губах играла та самая хитрая улыбка, которая вчера запустила эту цепную реакцию. — Вы там это… ну, ты поняла. Было у вас что-то? То вы так быстро вчера ушли, ты даже не попрощалась. Лера наклонилась слева, подперев голову рукой, и смотрела на меня с живым интересом. Её зелёные глаза сверлили меня с любопытством. Стас сзади перестал писать в телефоне и перегнулся через парту, чтобы слышать лучше. Ника оторвалась от прослушивания лекции — любопытство победило. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухой пульсацией. Я бросила короткий взгляд на Стефанию Юрьевну — та увлечённо рассказывала про Боттичелли, жестикулируя, и, к счастью, не смотрела в нашу сторону. Но я всё равно чувствовала на себе этот странный, холодный взгляд декана даже через всю аудиторию. И что мне им ответить? Если скажу «да», надо предоставлять фотки. А у меня их нет. Да я вообще забыла про эту дурацкую игру! Я просто… просто хочу, чтобы она была рядом. И не с ней. — Нет, конечно, — процедила я сквозь зубы, стараясь говорить как можно тише и твёрже. Голос дрогнул на последнем слове, но я заставила себя закончить фразу. — То, что я вчера типа раскрыла свою ориентацию… это под алкоголем было. И это неправда. Я всегда, когда напиваюсь, несу чушь. Вокруг повисло недоумённое молчание. Лера, сидевшая слева, недоверчиво приподняла бровь. Её зелёные глаза сверлили меня с таким скепсисом, что я почувствовала себя нашкодившим ребёнком, которого поймали за руку. Стас сзади присвистнул — негромко, но выразительно. Ника фыркнула и уткнулась в телефон, но по её лицу было видно, что она тоже не поверила ни единому моему слову. Гриша прищурился. Он явно не поверил. Его тёмные глаза смотрели с прищуром. — А как ты пояснишь то, что она, во-первых, затащила тебя в туалет, а потом сама же и вывела? И вы вместе вышли на улицу? — спросил он с такой подлянкой в голосе, что я похолодела. — Мы все это видели, Василиса. Не надо нас за дураков держать. Тем более, — он сделал паузу и наклонился ещё ближе, — я такие вещи чую за версту. Таких слов я от него не ожидала. — Она просто помогала мне прийти в себя, — выдавила я, чувствуя, как голос срывается на писк. — Я выпила лишнего, мне стало плохо, она отвела меня в туалет, я умылась, мы поговорили, и она вызвала мне такси. И всё. А вы мне не верите — ваши проблемы. Сказала — и сама не поверила. Но отступать было некуда. В этот момент Стефания Юрьевна сделала паузу в своей лекции и как бы невзначай посмотрела прямо на наш ряд. Только на долю секунды. Но мне показалось, что декан улыбнулась. Едва заметно. Краешком губ. Или мне просто показалось? Или она действительно знает? Боже, а вдруг Эльвира ей всё рассказала? Они же бывшие. Они до сих пор общаются?… Стало совсем тоскливо. К горлу подступил ком, который я с трудом проглотила. Я вспомнила Элины пальцы, которые гладили мои волосы ночью, её голос, когда она шептала: «Дурочка моя». И как хотелось, чтобы это продолжалось. Чтобы никто не знал. Чтобы Эля была только моей. Но если Стефания что-то заподозрит, если она начнёт копать — всё рухнет. И тогда я потеряю её. Ту, которую нашла вчера. Ту, без которой уже не могла дышать. Я заставила себя смотреть на доску, где декан уже переключила слайд на картину с изображением Венеры, рождающейся из пены. Богиня выходила из морской раковины, прекрасная и беззащитная. Я смотрела на неё и думала об Эле. О том, как она тоже вышла из своего прошлого — из той самой коробки с фотографиями. И как я боялась, что она уйдёт обратно. — …история искусства, — донеслось откуда-то издалека, — это диалог. Иногда очень личный. До конца пары оставалось ещё двадцать минут. А казалось — вечность. Я сидела неподвижно, глядя на доску невидящими глазами, и думала только об одном: когда я смогу увидеть Элю. Когда смогу отдать рубашку. А Стефания Юрьевна продолжала лекцию, и её зелёные глаза иногда скользили по аудитории, останавливаясь на мне чуть дольше, чем на других. И каждый раз я вздрагивала, чувствуя, как внутри разливается ледяной страх. Я не знала, что она задумала. Но я знала одно: я должна увидеть Эльвиру. Сегодня. Сейчас. Пока не стало слишком поздно.