Привилегированный класс
11 апреля 2026 г., 18:07
— Соня… Николавна сказала, что мы можем больше не ходить в садик, — сонно пробормотал Тео, когда бабушка начала его будить, и, решив, что он всё доходчиво объяснил, попытался было снова уснуть.
Не тут-то было.
— Ещё чего придумали! Вставай давай, мне на работу надо.
— Иди, — милостиво разрешил внук. И на всякий случай добавил: — Я не буду баловаться.
— Свежо предание, а верится с трудом, — Елизавета Павловна придирчиво осмотрела явно не свои, судя по размеру, шорты и колготки, как будто не проводила эту инспекцию накануне или просто заподозрила, что кто-то — Теодор — вместо сна добровольно нарядился в шорты на лямках и колготки (!), которые мало того, что колготки, так ещё и страшного цвета! — и тайно покинул дом в ночи. В наряде, который годится только для того, чтобы грустно лежать в нём в песке, а потом встать и легко скрыть следы своего падения — морального, в основном, потому что коллеги Тео, как нормальные люди, почти все ходили в длинных штанах. Или просто в шортах. Или в платьях. Кроме Славки и Серёжи, но на этих равняться, знаете ли, не пристало.
— Правильно говорить «приданое», а не «предание», — зевая, Теодор всё-таки сел, не без оснований заподозрив, что в покое его не оставят.
— Правильно не спорить со старшими.
— Я не буду, если ты разрешишь мне дома остаться, — он погладил пришедшего посмотреть, что творится, Тишку. Ногой. Рукой было лень тянуться.
— Никто детей одних дома не оставляет. Иди умывайся.
— Соснины оставляют, — поймал её на лжи Тео, уже плетясь к умывальнику.
— Их скоро родительских прав лишат, нашёл кого в пример ставить!
— А почему мне нельзя одному дома быть? — Тео хоть и сдался под натиском деспотии и несправедливости, всё же пытался найти хоть какие-то радости: например, о-о-очень медленно нажимать снизу на рычаг, чтобы вода не сразу догадалась, что ей нужно литься. А потом, наоборот, несколько раз ударял резко, наблюдая, как рычаг в спешке пытается заткнуть такой неэкономный слив. Стало даже весело. Не всем правда.
— Ты уже балуешься! — бабушка каким-то образом заметила, что внук, которому по плану нужно было умываться, демонстрировал совершенно сухое лицо и очень мокрые руки. И майку. И немного — пол.
— Не-а, тебе показалось. Так почему? — Тео всё-таки плеснул водой в лицо разок.
— Потому что тебя украдут цыгане.
Цыгане играли важную роль в лоре Верхней Климовки вообще и дома Щербаковых, в частности. Не то что это имело под собой какие-то основания или предпосылки — их было так же мало, как и самих представителей этой народности в деревне, то есть ноль. Хотя вообще Верхняя Климовка была много- или, как говорил дядя Ваня, интернациональна. Пять это много? Если да, то тогда была. Или даже больше пяти, потому что школьный сторож Хо утверждал, что он кореец, и это не то же самое, что вьетнамец, который был Чан и одновременно муж тёти Ларисы, которая почему-то Чаном не была, а осталась Касихиной.
— Сегодня? — уточнил Теодор, уже пододвинув табурет, чтобы видеть в крошечное зеркало, как его причёсывают.
— В любой момент, — Елизавете Павловне приходилось одновременно запугивать Тео и пытаться причесать его чёлку прямо, он же пихал её руку вбок, пока она не сдавалась. Ну не любил он симметрию.
***
Через двадцать минут Тео уже завтракал в окружении своих коллег по детскому саду. Если можно назвать завтраком мероприятие, во время которого ты сидишь, кручинясь и подпирая щёку одной рукой, а второй гоняя по тарелке кашу. Каша от этого почему-то не исчезала, но хотя бы можно было развлечься наблюдениями за тем, как кубик масла превращался в лужу. Под действием испепеляющего взгляда, конечно. Количественно их компания несколько уменьшилась — например, за их столом больше не было Марины. Тайну её исчезновения только что раскрыла Светка: — Её в город увезли, она будет ходить в школу для умных. — Почему? — в недоумении спросил Тео. Не то что он считал Марину глупой, скорее, она была как все остальные. А если уж кого и считать умным, то Ваню — он хотя бы знал целую кучу динозавров. Или даже Димку, различавшего между собой машины — даже если они все, как одна, имели четыре колеса и одинаковый цвет. Динара ещё отличилась: как-то раз на прогулке она подняла камень и сказала, что он кораллового цвета. Это была просто сенсационная новая информация: цвет, который называется, как вещь! Правда, у Щербаковых дома валялся кусок коралла, привезённый дядей Ваней со службы во флоте, и тот был не впечатляющего серого цвета, тогда как камень — розоватого. Но это не мешало Теодору ввести в лексикон такие цвета, как забороватый, морковатый и картофелеватый. — Больно я знаю, — Светка пожала плечами и запихнула в рот очередную ложку каши, как будто это было что-то съедобное. — И она на всё лето теперь в городе? — поинтересовался Димка, ожидая, видимо, что их соседка по столу в курсе всех Маринкиных планов. — Ага. — У-у-у, — протянули они дружно и сочувствующе — всё-таки всем известно, что город летом — это так себе место. Будь оно хорошим, стали бы люди оттуда свозить детей в деревню, значительно увеличивая таким образом её детское население в летний период? То-то же. — Я вам поукаю! — прикрикнула на них нянечка Люда, но даже не подошла. Она не то что стала совсем другим человеком и перестала третировать всех детей, но к Тео больше не цеплялась — то ли потому, что он в последнюю их схватку ревел до икоты, то ли она перевоспиталась после разговора с бабушкой. Свою безнаказанность в какой-то мере почувствовал весь стол и начал прыскать от смеха, представляя, как Люда им укает. — Вас таких непослушных в школу никто не возьмёт, — добавила нянечка, как ей казалось, страшную угрозу. Светка смеяться перестала, Тео с Димкой пришлось сложнее, особенно, если учесть, что Теодор начал показывать представление, где человечек, составленный из его указательного и среднего пальцев, весело шёл по ложке, а потом падал в кашу. Правда, сам постановщик этого шоу быстро пожалел о своём режиссёрском решении — кашевые пальцы было решительно не о что вытереть. А ведь он собирался этой рукой брать хлеб — единственный его источник пропитания на ближайшее время! Но теперь… Теодор взгрустнул. Светка проворчала, что он сам виноват, но дала платок. Так что закончился завтрак на подъёме и на вкушении хлеба с напитком кораллово-картофелеватого цвета, пахнувшего кипячёным молоком. Поговаривали, что это какао, но это могли быть всего лишь слухи. Школу они теперь обсуждали часто. Во-первых, её было видно из окон их группы и на прогулке, так что попробуй её ещё забыть! Это же как забыть, что где-то в доме есть сладости — присланные мамой и спрятанные бабушкой. Или что завтра надо идти вырывать зуб, не желающий выпадать самостоятельно. Да, что-то среднее между этим. Во-вторых, если сам забудешь, взрослые напомнят. Напоминания принимали форму угроз (как у нянечки Люды, про «таких в школу не возьмут») или попыток воодушевить. Воодушевлением часто занималась магазинная продавщица тётя Наташа, вплетая в светскую беседу с юным покупателем фразы, вроде: «Что, Федя, хочешь в первый класс? Там та-а-ак интересно!». Тео не очень доверял этой рекламе — в конце концов, тётя Наташа была старая и могла всё забыть и перепутать со времён своего первого класса. Вроде бы он мог положиться на своего агента в этой самой школе — то есть Елизавету Павловну, устанно и неустанно преподающую там примерно сто миллионов лет, но… Как представитель привилегированного класса, Тео познал ту школьную сторону, что была недоступна обычным смертным детям. Например, он видел, как выглядит урок физики с последней парты у девятого класса, когда ему было всего пять — вот кто таким похвастаться может? Не то что он что-то помнил оттуда, потому что всё это время рисовал. И не то что ему кто-то завидовал, когда он об этом рассказал, вернувшись в детский сад, когда там карантин кончился. Но сам факт. И теперь он знал слово кинематематематика. Или что-то такое. Ещё он в учительской был и сидел на диване, на котором вообще-то сидят только учителя. А вот теперь и он. И не просто он там сиживал, а ещё и конфеты ел. Из вежливости. Лимонные конфеты он не любил, но если тебе их даёт сам директор, надо есть и очень благодарить, а то мало ли что, ещё правда в школу не возьмут. Хм, а нельзя ли так открутиться, если не захочешь туда идти? И, самое главное, он бывал в кабинете сторожа. Может, это и не кабинет называется, и может, дед Хо был не только сторожем, но кто будет разбираться в таких тонкостях, когда тебя быстро засунули туда, потому что во время открытого урока ты считался посторонним и не мог у бабу… у Елизаветы Павловны остаться? В отличие от директора, у сторожа были нормальные конфеты. А вот еда нет. Так что Тео сказался сытым и спросил, нельзя ли забраться по металлической лестнице наверх, потому что в этом кабинете был второй этаж. Дед Хо, в отличие от всяких зануд, сразу сказал: «Валяй» — Тео и повалял. Правда, на втором этаже не оказалось ничего интересного: какие-то пыльные кипы бумаг, сломанный стул и паутина, но исследователь задержался там почти на весь урок. Исключительно из-за исследовательского интереса, а вовсе не потому что ему вдруг стало страшно спускаться. Так-то он всё равно слез же, так что попробуйте доказать, что он испугался! Но одно дело иметь возможность заглянуть в ящики учительского стола Щербаковой Е.П. (они ужасно туго выдвигались и ничего интересного там не нашлось), и совсем другое — быть учеником. Этот опыт оставался для Тео ничуть не менее загадочным, чем для других. — Я, может, сразу во второй класс пойду, — заявила на прогулке Светка. — Никто не может сразу во второй пойти, — возразил Тео с видом эксперта. — А что мне в первом со всеми вами делать? — девочка, которая была слишком хороша для низшей ступени школы, сорвала травинку и спросила: — Курочка или петушок? — Курочка, — быстро выкрикнул Тео. — Петушок, — не согласился подбежавший Димка. — Подожди, подожди! Я передумал! Петушок, — заволновался Тео. — Или… сейчас... — Первое слово дороже второго, — беспощадно сказала Светка и потянула метёлку семян вверх. После этого началась перепалка, потому что пол получившегося пучка показался неоднозначным. Пришлось даже вмешаться Елене Васильевне. Она, правда, вместо того, чтобы выступить судьёй в споре о том, достаточно ли торчит хохолок, сказала: «Взрослые люди, а ведёте себя как маленькие». После этого дискуссия продолжилась шёпотом, пока вмешавшийся Славка не проорал: «Это грач!» и зачем-то добавил: «Спорим, я могу съесть этот цветок?», указывая на мать-и-мачеху. Спорить никто не стал, но Славка был неостановим и бедное растение всё же сжевал, хоть и кривясь. Светка риторически поинтересовалась: — Ты чё, дурак? — и внезапно вернулась к тому, что они обсуждали уже две темы назад: — Я умею читать и даже писать. Мне скучно будет на уроках. — А что, там только читают и пишут? — взгрустнул Тео. — Считают ещё, — со знанием дела сказал Димка. — О, это я умею! — ученик Щербаков приободрился. — Моя сестра шила фартук, — вкинул информацию Славка. — Он кривой. Она ревела и бросила его в угол. — Хм, — Теодор задумался. Однажды, пришивая одну и ту же пуговицу на шубе во второй раз за неделю, бабушка сказала, что если такое повторится, он будет сам пришивать. Он заносчиво ответил, что справится с такой ерундой. Через пять дней ему протянули нитку, уже милосердно вдёрнутую в иголку. Ерунда оказалась довольно сложной. Тео сопел, вздыхал и, кажется, по-тихому ругался на то, что шубы делают толщиной в километр. В конце концов он объявил, что верхняя пуговица не нужна — там же шарф. А фартук, наверное, ещё сложнее? — Там как в садике занятия, только длиннее, — к ним подошла Анечка. — И ставят оценки. — А, ясно, — кивнул Димка и ушёл искать дело поинтереснее. — А ещё там не спят, — добавила Светка, чтобы не терять свой авторитет. — Ну так понятно, — отмахнулся Тео, хотя не был уверен в этом пункте — в начальной-то школе он не был. — Тео, а помнишь, как ты на занятии хотел бумагу к ногтям приклеить? — улыбнулась Аня. — Было так смешно! — Это были когти, — напомнил Тео. — У него ничего не получилось, — напомнила Светка. — А у меня… вот, — Аня вытянула руку, которую до этого прятала за спиной, и продемонстрировала ногти, на которые были прилеплены розовые лепестки. — О-го-о-о-о! — восхитился Теодор. — Ты как так сделала? — На слюни, — кокетливо зарделась находчивая модница. — Хочешь, покажу, как? — Вам попадёт, — сказала Светка. — Мы незаметно, — прошептал Тео. Вечером Елизавете Павловне пришлось объяснять, почему её внук вандал. А дома он сказал, что так-то они отрывали по лепестку от разных бутонов, чтобы было не очень заметно. И вообще, он же предупреждал её, что сад перестал быть хорошей затеей, а она его не послушала, вот теперь приходится жалеть. Почему эта линия защиты не сработала, непонятно, но вечером Теодор выкапывал с собственного огорода куст пионов (почти без помощи), а утром тащил его на прогулочный участок детского сада, чтобы посадить там. Соня Николаевна, не знавшая о его вандализме, восхищалась целых пять минут, пока ей не рассказали, в чём причина такого широкого жеста. Но даже после этого она сказала, что он всё равно молодец, потому что признал свой проступок и исправил. Тео согласился, что всё так. Идею с кустом подала бабушка, но эту деталь он уже забыл.
