Про Тео, который стал немного выше и старше

      — Эй, не начинайте играть без меня! — возмутилась Светка, заметив, что Тео с Димкой стаскивают огромные кубики в угол группы.       — Да ты на заплетании своём опять сто лет просидишь, — отмахнулся счастливый обладатель коротких волос и по совместительству не очень верный друг Теодор.       — Я следующая уже, — не сдавалась Светка, стоявшая с бантом наготове рядом с воспитательницей и пребывающая вовсе не в восторге от того, что её опередила Марина. Марина и так ей не очень нравилась, потому что вела себя как подлиза и всё время говорила: «Софья Николаевна, у вас такие красивые серёжки! Софья Николаевна, какая у вас заколка!». Серьги и заколка правда были восхитительные, но зачем каждый раз это повторять? А теперь вот она ещё и проворнее оказалась и вместо того, чтобы пойти по самому быстрому варианту, начала объяснять, что нужно непременно вплести обратно два банта. Нет, не так, выше! Светка даже стукнуть её захотела или… найти альтернативные варианты.       — Тео-о-о! Иди сюда.       — Зачем?       — Я расскажу тебе секрет, — улыбнулась Светка.       — Ты врёшь, — неуверенно сказал Теодор уже по пути к хитрой девочке.       — Не-е-ет, — Светка дождалась, пока он подойдёт поближе, и накинула на него бант, как аркан. — Ты заплетёшь мне косу!       — Чего? Я не умею, — запротестовал пойманный Теодор. — Софья Николавна, скажите ей, что я не умею!       — Софья Николаевна, он умеет! Его бабушка подарила мне бант и он потом смог его завязать! — не сдавалась упорная девочка. Хорошо ещё, что она промолчала, как Тео сам настаивал тогда на том, что хочет научиться плести косу. И как ему самому тоже с трудом, но привязали бант, после чего они со Светкой валялись на полу от смеха, бант отвалился и Тишка начал с ним играть, бегая по всей избе.       — Не спорьте, я сама всё сделаю, — воспитательница указала на освободившийся стул. Светка зачем-то показала Теодору язык. Он ей тоже. Софья Николаевна взялась за расчёску и вдруг замерла и, кажется, даже побледнела, не отводя взгляда от белобрысой детской макушки перед собой. Наконец она отняла прижатую ко рту руку и почти не дрожащим голосом сказала:       — Людмила Иннокентьевна, подойдите сюда.       Нянечка, готовившая столы к полднику, недовольно пробурчала что-то, но вытерла руки о фартук и подошла.       — Чего?       — Взгляните, вам не кажется…       Бросив всего один взгляд на всё ещё лохматую Светку, нянечка Люда громогласно провозгласила:       — Вши!       В группе вдруг стало тихо. Потом заплакала Марина, схватившись за свои косы.       — Мариночка, у тебя их нет, — быстро сказала воспитательница. — Так. Дети! Разойдитесь! Сделайте шаг друг от друга!       — И нам? — зачем-то спросил Тео, глядя на Димку так, будто видит его последние мгновения перед разлукой навеки.       — Конечно! Без паники! Ничего страшного! — Похоже, Соня успокаивала прежде всего себя. — Мы с Людмилой Иннокеньтевной сейчас быстро всех осмотрим.       — Я не могу. Я молоко разливаю. Оно остынет, — сказала нянечка, так как не могла допустить, чтобы кипячёное молоко вдруг стало чуть менее противным.       — Хорошо, я сама. Марина, сядь за стол. Света… у нас одна расчёска… иди за другой стол. Да, прямо так.       Грустная Светка поплелась в дальний конец группы и попробовала самостоятельно завязать бант, но нянечка начала ей кричать, чтобы она «не трясла волосами», и этот лохматый ребёнок был уже в шаге от того, чтобы разреветься. Тео смотрел на неё глазами, которые стали в пол-лица и чувствовал, что и у него самого слёзы где-то близко, так что ей лучше не начинать.       — Да ерунда, — прошептал Димка, отошедший на весьма условное расстояние. — У меня были вши прошлым летом. Меня побрили да и всё.       Это не звучало, как ерунда! Это звучало совсем-совсем не как ерунда! Потому что Теодор вспомнил прошлогоднего бритого Димку и воспоминания эти были не из приятных — он его даже не узнал в первый день!       Сердце забилось быстрее. Он наблюдал, как жестокая судьба делит их группу: Анечка направляется к Марине, Артём — к Светке, Славка — к Марине, Серёжа и Ваня — к Светке. Вскоре к этой же компании несчастливцев присоединились и они с Димкой. Ничего не могло сделать этот ужасный день хуже!       А, нет, кипячёное молоко могло.

***

      Обычно стремившийся избавиться от панамки при первой же возможности, Тео вдруг очень её полюбил и не снял даже дома. В глубине души он понимал, что бабушка уже знает о страшном и его не защитит даже мотоциклетный шлем, за которым можно сбегать к дяде Марату, но оставаться полностью беззащитным всё равно не желал. Панамка, конечно, усложняла жизнь, потому что чесать голову в ней было неудобно. Особенно, когда приходилось делать вид, что ничего он не чешет.       — Я о-о-очень голодный! — неестественно громким голосом сообщил Теодор, видя, что бабушка забралась на табурет и шарит на том, что она называла «палатями». Это, если вы не знали, такая длинная и широкая полка для хранения всего того, чем вы редко пользуетесь. Если у палатей и было другое назначение, Тео оно осталось неведомо. Обычно это место не было источником угроз, скорее даже наоборот: там можно было найти то, что бабушка считала, она надёжно спрятала от внука. Таким образом он почти всегда знал, что ему подарят на праздники. И пробовал есть конфеты и жвачки. Но потом выяснилось, что бабушка их пересчитывает и не верит в историю про прожорливых и пронырливых мышей.       Также Теодору не положено было знать, что в старом фанерном ящике среди кусков мыла лежит игра с кнопками. Иногда ему давали поиграть, но длилось это преступно мало — минут по пятнадцать. Бабушка считала, что дольше нельзя, так как во-первых, от таких игр якобы почти мгновенно портится зрение, а во-вторых, батареек надолго не хватит, а она не миллионер по четыре штуки за раз покупать! Тео не стал говорить, что обнаружил в тайнике и запасные батарейки. Он просто дожидался, когда взрослая родственница уйдёт в огород или к козе, забирался на палати по находящимся рядом полкам (в голове в это время голос Елизаветы Павловны говорил, что он непременно убьётся, так что приходилось шёпотом петь, чтобы эти слова заглушить), садился на край, убавлял звук до минимума и пытался играть при скудном освещении, прислушиваясь, не раздаются ли из сеней звуки возвращения запретителя игр и лазанья по неустойчивым конструкциям. Ничего удивительного, что в таких неблагоприятных условиях человечку на экране приходилось непросто: он то не попадал головой в висящие в воздухе кубы, то падал в пропасть или становился жертвой чудищ, с которыми нельзя было сталкиваться, но можно было уничтожить, если прыгнуть им на голову. Во время санкционированного игрового времени бабушка ворчала, что более глупых игр в жизни не видела и не понимает, чему хорошему можно там научиться.       Когда они ездили звонить маме, Тео попросил её объяснить бабушке, что хорошего в играх. Мама сначала сказала что-то про мелкую моторику, а потом призналась, что дело не в пользе, а в развлечении. «Всё бы вам хиханьки да хаханьки», — вздохнула бабушка. Тео с мамой согласились, что да, и они бы даже ещё больше хотели и хиханек, и хаханек.       — Как ты у меня в школе будешь сидеть? — вздохнула Елизавета Павловна.       — Не знаю, — признался Тео, ещё сильнее заподозрив, что школа — не очень весёлое место.       — Год как-нибудь просидит, — успокоила мама. Тео как-то пропустил фразу про год.       Но не похоже, что сейчас бабушка хотела его чем-то обрадовать.

      — Не могла я его весь использовать, когда горло лечила.       — Кого? — осторожно спросил Тео.       — Не кого, а что. Керосин.       — А у кого горло болит?       — При чём тут горло? Вшей твоих будем выводить.       — Они не мои! — возмутился Теодор. — Это Тишкины, наверно. Или Люды. Она тоже чесалась, а её Соня даже не посмотрела!       — Мы уже не узнаем, чьи они. Вот он, нашёлся, — бабушка продемонстрировала почти полную стеклянную бутыль. — Пошли на двор — нечего тут вонять.       — А может, и там не надо вонять? — без особой надежды спросил Тео.       — Вши переносят чуму, — строго сказала бабушка и, как будто этого было недостаточно, добавила: — и много чего ещё. Бери табурет, а я сейчас мешок какой-нибудь найду ненужный.       Двор — понятие растяжимое и не обязательно находящееся под открытым небом, так что табурет Теодор установил под крышей, немного не доходя до входа в хлев. Тут никто не станет свидетелем его позора.       Бабушка вскоре подошла уже не с бутылью, а с какой-то тоже не внушающей доверия банкой, доказавшим, видимо, свою ненужность мешком и старым халатом. Халат предусматривался как защита, но на самом деле пленом для всё более мрачнеющего Тео, который заявил, как только банка оказалась в метре от него:       — Фу, ну и вонь! Меня сейчас стошнит! — и даже изобразил подобающие звуки.       — Не стошнит, я его с маслом смешала, — сообщила Елизавета Павловна, словно это хоть чуть-чуть исправляло ситуацию.       Может, соседи и не видели момент профилактики чумы, но они вполне могли его слышать, так как Тео, несмотря на предупреждение бабушки сильно не кричать, так как он так вдохнёт больше паров, вопил весьма громко, сообщая не только о запахе, но и о жжении. Его успокоили, что это быстро, и оставили сидеть в тюрбане из пакета и полотенца.       Неизвестно, как в эти минуты чувствовали себя вши, но Тео страдал изо всех сил. Поток страданий не прекратился даже тогда, когда резко пахнущее снадобье начали пытаться смыть.       — Не ной, для тебя же стараюсь! Ты же не согласишься обриться!       — Не соглашу-у-у-усь, — признавался Теодор, но старался хныкать уже меньше, когда экзекуция продолжилась с помощью гребня, который, казалось, сдирал и так раздражённый скальп.       Измученные, но с чувством, что победили, они отправились спать, только чтобы наутро обнаружить, что победа была не полной.       — Да что ты будешь делать?! — у бабушки, казалось, опустились руки. — Бриться нам придётся, Федька.       — И тебе?       — Нет.       — Я не хочу.       — А что делать?       — Придумай что-нибудь! Ты же всю физику знаешь!       Довольно продолжительный спор, перешедший в торг, привёл к тому, что они отправились к верхнеклимовскому парикмахеру тёте Лене и сделали ей сложный заказ: подстричь коротко, но не совсем. Тётя Лена справилась, как могла. Тео грустно смотрел в большое зеркало и трогал ставшую совсем не привычной на ощупь макушку.       — Красивый какой! — восхитилась парикмахерша. Но ей нельзя было верить — она могла покрывать так свой промах и вообще финансово была вовлечена в это дело. Тео помотал почти лысой головой.       — Бабушка сейчас шоколадку тебе купит, — сказала тётя Лена.       Елизавета Павловна посмотрела на неё почти убийственным взглядом, вопрошающим, откуда у неё такие сведения, но в магазин «Продукты» они по пути домой всё же зашли. Там и тётя Наташа подтвердила привлекательность нового образа Теодора. Правда, она назвала то, что случилось с ним, «милейшей причёсочкой», но от неё другого и нечего было ждать: у этой женщины все слова были исковерканы до «сметанки», «денежек», «погодки» и прочих «селёдочек». Говорят, от конфет может попа слипнуться, а от таких приторных речей, наверное, тоже, если подольше задержаться и услышишь их больше ста за раз.       Тем не менее, Тео приободрился. А вечером так вообще практически воодушевился, так как зашёл дядя Ваня и сказал, что Теодор выглядит мало того, что на восемь, так ещё и как «серьёзный мужик». А ведь раньше он и не думал, что может посчитать серьёзность похвалой. Всё-таки как меняет людей новая причёска, керосиновые процедуры, пять сеансов вычёсывания гребнем и зуд не от каких-то там насекомых, а от испытаний!