жозя флуд и..

И это утро тоже началось не так, как хотелось бы. Снова этот свист, из-за которого хотелось оглохнуть, чтобы больше никогда его не услышать. Снова холодный пол, по которому приходилось идти. И снова эта отвратительная «придающая сил» каша, которая не полезет даже самолётиком. После завтрака все направились к фонтану, к которому никто не звал, но все догадывались. И эти догадки оказались правдой. Соловей Романович стоял без привычной хитрой ухмылки, скрещивая руки на груди. Его глаза бегали по всей богатырской заставе, как будто он кого-то искал. И те, кого он искал — пришли. Они поняли, что он всё узнал ещё до того, как он начал разговор: — Вы знаете, что обманывать плохо? — Романович наконец перевёл взгляд с поляны, по очереди осматривая каждого. — Ни одной стрелы не было ни на одной мишени, луки лежали именно так, как я их оставил. Ребята переглянулись. Кто-то отвёл взгляд, изображая сожаление, кто-то, наоборот, попытался сделать вид, будто происходящее его вовсе не касается. Но тишина выдавала всех. — Я задал вопрос, — голос Романовича стал тише, но от этого только тяжелее. — Обманывать — плохо? Все молчали. — А я вам доверял. — Да боже, нам просто не хотелось стреля… — возмутилась Аделя. — Не хотелось? — перебил Соловей и приподнял бровь. — А кашу есть хотелось? Кто-то нервно хмыкнул, но тут же затих. — Нет, — честно ответила Петросян. — Но сегодня ты её съела, — спокойно продолжил Романович, — потому что так надо. Вы думаете, я вас к мишеням гоняю, потому что мне скучно? Или потому что я люблю смотреть, как вы мучаетесь? — в ответ снова тишина. — Нет. Я делаю это, потому что в тот день, когда вам действительно придётся взять в руки лук… — он сделал паузу, — у вас не будет права сказать «не хочется». Соловей сделал шаг вперёд: — Сегодня вы соврали, — продолжил уже мягче, — не мне, себе. А сейчас — за мной. Он ещё раз оглянул всех взглядом и пошагал в сторону своего дома. Ребята переглянулись ещё раз, но уже без прежнего упрямства. В голосе Соловья Романовича не было крика — и от этого становилось только хуже. Когда он не злился, а говорил спокойно, казалось, что ты сам начинаешь слышать свои ошибки громче любого свиста. Никто не стал спорить. Один за другим они потянулись за ним. Дорога к поляне казалась длиннее, чем обычно. То ли из-за утреннего холода, то ли из-за тягучей тишины. Обычно кто-то обязательно шутил, толкал соседа плечом, жаловался на жизнь — сейчас же можно было услышать только шаги того, кто идёт рядом. Соловей шёл впереди, не оборачиваясь. Поляна встретила их так же, как и вчера: ровные ряды мишеней, вбитые в землю. Луки,лежавшие на траве.Всё было на своих местах. Он остановился: — Берите луки. Никто не двинулся сразу. — Быстро, — добавил он, становясь посередине поляны. Деревянные луки один за другим оказались в руках. — Стрелы, и пусть каждый найдёт себе мишень и встанет напротив неё. Они медленно выстроились. Не идеально, но Соловей не поправил, только посмотрел. — Значит так, — он медленно прошёл вдоль строя, — сегодня никто никуда не спешит. Не попали — стреляете снова. И снова. Пока не поймёте, зачем вообще держите это в руках. — он тяжело выдохнул. — По моей команде. Один, два, три. Свист стрел рассёк воздух. Несколько попали в мишени — не в центр, но хотя бы не в траву, куда ушли несколько стрел. Одна вообще улетела куда-то в сторону леса. — Подобрать и вернуться на свои места, — скомандовал Романович. Они побежали. Уже без ленивых движений, как обычно. Трава под ногами была холодной и сырой после ночного дождя. Стрелы приходилось искать, наклоняясь. Бывало такое, что приходилось пачкать руки, если стрела падала на голую землю. Когда вернулись, дыхание у многих сбилось. — Ещё раз. Вторая попытка. У всех вышло чуть лучше. Потом третья. Потом четвёртая. Сначала стреляли молча. Потом кто-то начал тихо ругаться сквозь зубы, когда стрела уходила в сторону. Кто-то начал напрягаться и прищуриваться сильнее, у кого-то руки начинали дрожать. Соловей почти не говорил. Только короткие команды и ошибки. К полудню никто уже не думал о том, хочется им или нет. Просто делали. Стреляли. Подбирали. Возвращались. Снова стреляли. Иногда попадали. Иногда — нет. Когда солнце стало клониться к закату, Соловей наконец поднял руку: — Хватит. Луки опустились почти одновременно. Кто-то выдохнул так, будто только сейчас вспомнил, что можно дышать. — Сложили всё на место, — строго дал указание Романович. Движения были медленные, уставшие. Он снова прошёлся вдоль строя, пиля глазами каждого, внимательнее и строже. — Так будет каждый раз, когда вы посмеете меня ослушаться, — сказал он. Никто не ответил, но в этот раз тишина была другой. Не такой, когда все боятся, а такой, когда все слушают. Они пошли обратно. Солнце садилось, окрашивая заставу в тёплый розовый свет. Казалось, день длился вдвое дольше обычного. Ужин прошёл почти без разговоров. Даже каша показалась… не такой отвратительной. Или просто сил не осталось жаловаться. Когда уже начали расходиться, Соловей резко повернулся и вышел вперёд: — Подождите. Все остановились. — Сегодня будут ночные дежурные,вместо меня. Почти все закатили глаза. Ещё одно наказание. — Петросян, Гуменник, вы — первые. И вы, — он перевёл взгляд на людей, что стояли правее первых дежурных, — Шайдоров, Щербакова. Одни — два часа, и потом смена. Лица, чьи имена назвали, стали ещё мрачнее. — Блять, жирный, ты ахуел? За что? — пробормотал Петя. — Это пиздец, — Аня закрыла лицо руками и тяжело выдохнула. Он проигнорировал и ушёл. Все ушли. Кроме Гуменника и Петросян.