Я тебе не принц

Каждое движение, которое пытается сделать Шарль, встречает сопротивление его собственного тела. Прямой отказ от того, что он собирается сделать — и, если быть до конца честным, он понятия не имеет, каков его план и как далеко это зайдёт. Ему нужно избавиться от всей мебели? Вырвать полы? Продать эту квартиру целиком? Часть его сомневается, что всё это поможет. Но ощущается как что-то свежее — действительно попытаться что-то с этим сделать, вместо того чтобы избегать как чумы. Святилище потерянной страны грёз. Он решает, что шкаф — лучшее место для начала. Проще всего, ближе всего... выполнимо, как замечает Макс. Они двигаются в тишине — Шарль оценивает каждую вещь, решая, оставить или отдать Максу, который складывает их в коробку. Одна огромная лежит между ними, та, что осталась от компании, которая когда-то перевозила вещи его бывшей. Тогда он думал, что это было тяжело. Оглядываясь назад, это было просто неудобно. Всё иначе, когда избавляешься от того, что тебе всё ещё дорого. Боль не любит навещать места, где не осталось любви. Тысяча пластырей закрывают его боль — но они, оказывается, не работают. Красное просачивается сквозь. Так что, хоть сдирать их и больно, он понимает, что это, возможно, к лучшему. Его рука останавливается по чистому инстинкту. Не нужно смотреть, что лежит на второй полке, упакованное в сатиновую бумагу. Он помнит каждую глупую борьбу за эту вещь. Светло-голубая вязаная футболка коллекции Ferrari прошлого года. Версия Шарля, которая придумала этот дизайн, понятия не имела, что через год его уже не будет в команде. Когда она наконец была готова и поступила в продажу, он думал, что добился чего-то постоянного. Маленькое свидетельство того, что реальность можно прогнуть под себя. Он берёт её и разворачивает. — Мы прошли через семь этапов примерки с этой, — говорит он. Кто-то должен это знать тоже. Он смотрит на Макса, который сидит на полу, его глаза мечутся между лицом Шарля и футболкой. — Она красивая. Мне нравится, — заявляет он через несколько мгновений. — Тебе не обязательно это говорить, Макс. — Тем не менее, он ценит доброту. — Нет, я серьёзно. Ты носишь много вещей, которые я считаю уродливыми, — говорит он небрежно, в своём фирменном стиле без фильтра. Шарль почти усмехается. — Но эту я запомнил, она была красивой. Что ж, если даже глухой к стилю чемпион мира Макс Ферстаппен нашёл её «красивой», значит, Шарль сделал хоть что-то правильно. Ткань всё ещё мягкая в его руках. — Тебе не обязательно убирать всё... — осторожно утешает Макс. Шарль смотрит на вязаную вещь долгую секунду. Затем, с выдохом, который тяжелее, чем должен быть, он откладывает её в сторону. — Где я её буду носить? — И что я должен чувствовать, когда надеваю её? Макс колеблется, затем пожимает плечами. — Когда фанаты решат тобой отобедать, может быть? Шарль действительно смеётся над этим. — Ладно. Хорошая мысль. Оставлю в шкафу тогда, — говорит он саркастично — но возвращает футболку обратно в шкаф. Краем глаза он видит, как Макс тоже улыбается, и абсурдность происходящего доходит до него — что из всех людей он делает это именно с ним. С человеком, с которым он должен бороться, которого должен держать на расстоянии вытянутой руки, который сидит на его полу, складывая кусочки его прошлого. Выглядит так, будто его это совсем не напрягает. Коробка почти наполовину полна, а шкаф выглядит так, будто они едва к нему прикоснулись. Одну секунду Шарль чувствует себя хорошо от того, что делает это. В следующую он хочет сложить все вещи обратно и выгнать Макса. Затем он хочет плакать и страдать здесь до конца времён. — Думаю, мне нужен перерыв. — Тот факт, что он здесь не один, вероятно, последняя вещь, заставляющая его держаться. Но даже этого может быть недостаточно. — Я налью себе выпить, хочешь? Кажется, там есть джин... — предлагает он. Макс, кажется, раздумывает. — Эм, спасибо, но я потом за рулём, так что... Один этот комментарий возвращает реальность ближе. Судя по тому, как всё идёт сейчас, Шарль будет спать здесь сегодня ночью. Один, как Макс только что подтвердил. Было бы глупо предполагать иначе. — Да, точно, — кивает Шарль и удивляется, почему этот прохладный отказ жжёт. Он оставляет Макса одного в его шкафу. Кухня Шарля выглядит чище, чем должна быть. Он открывает шкафчик, находит бутылку, которая пережила последний год нетронутой. Тот вид подарков, которые держишь из вежливости, а не из вкуса. Он не утруждает себя нормальным стаканом — просто плескает жидкость в ближайший тумблер. Он пытается ни о чём не думать. О том, как конденсат образует кольцо на стойке, о тихом гуле холодильника — но его разум настаивает на перемотке. К каждому разу, когда он говорил себе, что это временно. «Следующий год — наш». К тому, как он всегда верил, что будет следующая гонка, следующий сезон, следующая причина сделать всё значимым. Возможно, он снова это делает. Когда последний колодец надежды иссяк, он просто нашёл другой. Он отпивает глоток. Обжигает так, как ему нужно. Одно за другим перед его глазами проносятся лица тех, кто сделал его принцем Ferrari. Менеджеры. Тренеры. Фанаты. Жюль. Антуан. Его отец. Возможно, к лучшему, что он не увидел, как его сын отвергает путь, который казался слишком хорошим, чтобы быть правдой. Если есть рай, Шарль молится, чтобы однажды он смог объяснить ему это. Сказать ему, почему он сдался под тяжестью проклятия «почти». Надеюсь, к тому времени у него будет ответ. Ему требуется долгих, но необходимых десять минут, чтобы допить половину напитка. Когда он возвращается в спальню, первое, что он видит, — цвет. Этот уникальный, идеальный оттенок красного. Rosso corsa. Второе — Макс — который больше не сидит на полу, аккуратно складывая каждую вещь, — нет, он стоит перед зеркалом, воротник поднят, руки в карманах, будто это принадлежит ему. Куртка Ferrari висит на его плечах. Шарль застывает в дверях, напиток в руке, мозг вычищен от всех языков, когда их взгляды встречаются в отражении. На секунду Шарль верит, что у него начались галлюцинации. Это всё какая-то несуразица. Комната наклоняется, будто он вошёл в чужую жизнь. На мгновение никто из них не двигается. Куртка Ferrari сидит на нём почти слишком хорошо — плечи острые, рукава как раз достают до запястий, грудь натянута телом, которому никогда не принадлежала. Ухмылка Макса меркнет. Спустя столько лет Шарль наконец узнаёт, как выглядит вина на его лице. — Извини, — говорит он, дёргая рукав, торопливо пытаясь снять её. — Не надо. — Шарль моргает, в горле пересохло. Макс смотрит на него, загипнотизированный. Пойман... что ж, с поличным. Никакие слова не приходят к нему. Рот Шарля открывается, закрывается. Его мозг занят каталогизацией образа — Макс в этой куртке, руки Макса в карманах, Макс, стоящий в его пространстве с куском его жизни, к которому он не прикасался месяцами, — и почему-то это ощущается так, будто Шарль — тот, кого поймали на измене. Напиток в его руке внезапно кажется тяжелее, будто он может упасть, но он не двигается. — Я не думал... — Я сказал «не надо». Слова выходят острее, чем должны. Стакан приземляется на комод слишком громко. Звук громче, чем следовало бы. Он наконец находит силы отвести взгляд. И затем он двигается. Быстро. Хватает рубашки с вешалок, выдёргивает сложенные вещи из аккуратных стопок, швыряет их в коробку без учёта системы, которую они начали. Ткани смешиваются, воспоминания наваливаются одно на другое. Рубашка, которую он носил, когда подписывал самый долгий контракт с Ferrari. Кепка с подиума. Командная одежда 2021-го, 2023-го и год, который он не может определить. Ещё одна кепка, белая на этот раз. — Шарль... Он видит, как Макс поворачивается на периферии, но это не замедляет его. Ослепительно красная толстовка. Футболка, которую он собирался выбросить некоторое время назад, в итоге падает на пол, а не в коробку. Рука сжимает его бицепс. — Извини, я... — Я не злюсь на тебя, — рявкает он, не глядя на него. Какая-то случайная вещь, которую он держит, выпадает из его хватки. Он поворачивается к Максу, и на долю секунды в его взгляде нет гнева — только что-то более мягкое, почти жалость. — Я понимаю. Правда. Потому что он действительно понимает. Притяжение этого. — В этом магия красного, да? Этот конкретный оттенок, который видно за километр, — описывает он то, что когда-то было цветом его дома. Теперь оно принадлежит кому-то другому. — Каждый пилот хочет знать, каково это — носить его. Ты не особенный. Ты как я. Но это зрелище всё равно причиняет боль, как фальшивая нота. Потому что это его куртка. Потому что она принадлежит жизни, в которой Максу никогда не суждено было быть. Потому что она на нём сидит. Потому что, возможно, если бы он носил её, он бы выиграл им тот желанный титул. Он продолжает, руки двигаются быстрее, теперь даже не обращая внимания на то, что он выбрасывает из шкафа. — Ты даже умудрился выбрать коллекцию следующего года, кстати. Поздравляю. Мой заменитель, наверное, будет делать фотосессии в этой самой куртке, пока ты будешь стоять там и притворяться, что не сравниваешь нас. Макс открывает рот, но Шарль прорывается дальше, горький смех разрезает его слова. — Чёрт, может быть, мне стоит оставить её, — шутит он, делает шаг к Максу и одним быстрым движением поправляет его воротник, так резко, что Макса качает. — Носить её по дому. Терапия экспозицией, да? Он отходит обратно и швыряет ещё одну рубашку, промахиваясь мимо коробки с ненужной силой. — Если я буду видеть её достаточно, может быть, она перестанет заставлять меня хотеть содрать с себя кожу. — Шарль, со временем... — Нет, Макс. Это не пройдёт со временем, — спорит он и прижимает пальцы к виску. Слишком много, слишком много всего. — Хватит, прекрати это всё! Беспорядок вокруг них не помогает. Это меньше похоже на переезд и больше на последствия торнадо. Полный бардак, как и сам Шарль. Он опускается на пол и опирается на дверцы деревянного шкафа. На мгновение никто из них не говорит. Голова опущена, ногти впиваются в кутикулы вокруг них. — Тебе идёт красный, — комментирует Шарль, теперь спокойнее. Печальная улыбка подкрадывается, потому что он не врёт Максу. Он поднимает взгляд. — Не всем идёт. В этот раз он не находит сил остановить слёзы. Новые образы заполняют его разум. Все те подиумы, которые ускользнули на последнем круге. Потерянные очки, накапливающиеся в впечатляющую гору неудач. Упущенные возможности и шансы, растраченные из-за ошибок, недопонимания или просто неправильных решений. Но это не игра, не сказка на ночь. Это его жизнь. Вся его грёбаная жизнь. Может быть, если бы он был умнее, спокойнее или лучшим напарником... Ему не пришлось бы рыдать на полу собственной квартиры, которую он начинает ненавидеть. Его плач беззвучен, пугающе безмятежен. И, конечно, есть Макс. Кто-то, с кем Шарлю даже не следовало бы разговаривать, учитывая, в какое разочарование он превратился. Вина, просто такая огромная вина подкрадывается. — Я и тебя подвёл. Он закрывает лицо ладонью, будто может заблокировать слёзы у источника. — Прости. Затем Макс наконец говорит, низко и почти с неверием, будто слова приходят на чужом языке. — Что? И, возможно, Шарль наконец сломал и его. Макс медленно садится рядом с ним. Обеспокоенный, очень обеспокоенный взгляд на его лице. Вот и последний, печальный кусочек достоинства Шарля. Слова просто начинают выходить. Он смотрит на Макса, пытаясь передать свои извинения. — Мы должны были быть этим «великим соперничеством», да? Придавать друг другу смысл? — он ищет хоть каплю понимания в своём новом напарнике. — Мне так и не удалось нормально сразиться с тобой с тех пор, как мы перестали быть детьми. Раз, два, может быть. У него была роль, и он провалился. Он смотрит на него, тайная надежда просачивается наружу. — Скажи, ты хотя бы хотел этого? Реакция мгновенна. — Хотел. Ты знаешь, что хотел, — говорит Макс с больным видом тоже. — И мы ещё будем. Он слишком добр к Шарлю. Вероятно, боится сделать хуже. Хрупкий агнец, которого нужно спасти. Шарль с радостью сыграет хотя бы эту роль правильно. — Оба в одной дерьмовой машине? О, какая эпичная битва это будет. Я не заслуживаю ничего хорошего. Ты уже создал своё наследие. Я получил то, что заслужил. Твоя команда может играть со мной как хочет, — рыдает он теперь, даже не пытаясь сдерживать слёзы. — Всё кончено, да? Его голос срывается. Макс так близко сейчас, что Шарль мог бы просто спрятать лицо у него на плече. Так он и делает. В ответ Макс опускается ниже, полностью садясь на пол рядом с ним, позволяя Шарлю свернуться калачиком. Он держит голову отвернутой, пока находит идеальное место, чтобы положить щёку. — Нет, не кончено, — Макс обнимает его, начиная рисовать маленькие круги у него на лопатках. Как мило с его стороны — так ласково врать. Шарль поднимает голову, чтобы провести рукой по мокрой щеке. — Я умру с фразой «нереализованный потенциал» на могиле, — комментирует он, в горле пересохло. В том, как Макс смотрит на него сейчас, нет ничего случайного. Взгляд устойчивый, немигающий и такой обнажённый, что у Шарля ноет в груди. Потому что он не стоит такого взгляда. — Прости, Макс. Прости, если я подвёл и тебя. Трагично. Слишком жалко, чтобы даже быть упомянутым в одном предложении с Максом. К его крайнему удивлению, Макс наклоняется вперёд и прижимается своей щекой к его щеке. Жар его кожи, смешанный с грубым, внезапным прикосновением, занимает Шарля настолько, что он на мгновение забывает дышать. Всё равно это помогает, и он цепляется за Макса немного крепче. Это заставляет слёзы течь быстрее. — Хватит, пожалуйста, хватит, — тихо умоляет Макс. — Я не могу видеть тебя таким. Долгое мгновение никто из них не произносит ни слова. Звук их дыхания заполняет пространство — медленное, неровное. Шарль чувствует слабое касание щетины о свою мокрую кожу, прикосновение виска Макса, как якорь, удерживающий его на месте. Рука Макса скользит вверх, пальцы небрежно сжимаются на его затылке. Это не тот вид прикосновения, к которому Шарль привык от Макса. В нём нет притязательности, нет провокации. Просто тихое, устойчивое присутствие. Грудь Макса двигается вместе с его. — Не говори таких вещей больше, — он медленно вдыхает. — Пожалуйста, не думай о таких вещах больше. Чудо, что Макс всё ещё здесь. Внезапно он чувствует себя намного мудрее, приземлённее и стабильнее. Не как Шарль, который ходячий беспорядок. И затем это накрывает его — этот жестокий прилив потребности, сильнее, чем рыдания, сильнее, чем стыд. Возможно, потому что Макс — единственный проблеск безопасного пространства, которое Шарль находит в этой квартире в данный момент. Это иррационально, унизительно даже, но это проносится через него за раз: возьми меня, разрушь меня, отвлеки меня, пока я снова не смогу дышать. Он не решает цепляться крепче — его руки уже впиваются в рубашку Макса, притягивая его ближе, костяшки пальцев белеют от того, как сильно он вцепился, будто один лишь контакт может заглушить шум. Чтобы кто-то держал его, приземлял, вытаскивал из его собственной головы. Уводил его куда-то ещё на время. — Заставь меня чувствовать себя хорошо. Пожалуйста, — шепчет Шарль, голос хриплый, губы касаются челюсти Макса, когда он говорит, потому что он слишком близко, чтобы сдерживаться. Это не элегантно, не гладко — он практически умоляет. Достаточно отчаянно, чтобы ненавидеть себя за это, но всё равно цепляется крепче, ногти впиваются в плечо Макса. Каким-то образом он всё ещё здесь. Он издаёт дрожащий смех, горький и мягкий, у шеи Макса. — Это не имеет значения. Я всё равно не смогу посмотреть тебе в глаза после сегодняшнего. Он ошибался раньше. Макс, возможно, единственный человек на этой планете, который действительно понимает. Что-то в его прикосновении выдаёт его. Шарль сжимает плечо Макса для опоры и приподнимается на коленях. Подталкивает Макса назад, который смотрит на него с изумлением и, возможно, даже с похотью. Да, это хорошо, Шарль отчаянно нуждается в его желании. Когда Макс понимает, чего хочет Шарль, он немного отодвигается и опирается на деревянную стену за ним. С новым всплеском энергии Шарль забирается к нему на колени. Это хорошо, это заставит его забыть. Неохотно Макс глотает и отворачивает лицо. — Шарль, думаешь это правильно? Даже сейчас Шарль достаточно умён и присутствует, чтобы читать между размытых линий. Он пытается вложить всю свою внезапную решимость в один взгляд. «Возьми меня, сделай это, я справлюсь». Они смотрят друг на друга мгновение, колебание смешивается с недвусмысленной похотью в глазах Макса, и Шарль хочет, чтобы Макс видел только потребность, а не печаль. Он сомневается, что это возможно. Медленно, почти как загипнотизированный, Макс убирает волосы с лица Шарля. Нежные, осторожные пальцы движутся с мягкой нежностью. Будто он снова боится, что сломает его под своим прикосновением. — Я не знаю, мне всё равно. Я же умоляю тебя, да? — бормочет Шарль нетерпеливо. Он мог бы утонуть в таком прикосновении, но этого недостаточно. Ему не нужна грубость, но ему нужно больше. — Заставь меня чувствовать себя хорошо, пожалуйста, — повторяет он, глаза закрыты. Он прижимается лицом к ладони Макса, которая не убирается. Наоборот, он следует за ней, понимает и обхватывает его щёку. Большой палец вытирает слёзы Шарля. Он снова открывает глаза, только чтобы увидеть море голубизны, вглядывающееся в него. Шарль поднимает голову, чтобы провести рукой по мокрой щеке. Макс смотрит на него. С такой близости он видит каждую волосинку, которую Макс, должно быть, сбрил всего несколько дней назад. Его губы кажутся ещё больше теперь. Слегка приоткрытые, будто он снова готов заговорить. — Шарль, тебе не нужно просить об этом, — шепчет Макс так, будто имеет это в виду, и при любых других обстоятельствах Шарль, вероятно, рассмеялся бы. Не сегодня, сегодня он просто устраивается удобнее на коленях Макса и делает дрожащий вдох, приправленный маленьким всхлипом. Взгляд Макса опускается, почти незаметно, к губам Шарля. Одна рука поднимается, достаточно медленно, чтобы Шарль мог остановить его, если бы захотел — но он не хочет. Шершавая подушечка пальца Макса касается его нижней губы, обводя её, будто запоминая форму. Это посылает разряды огня в живот Шарля. Он хочет Макса. И он сделает всё, что угодно, чтобы получить это. — Всего один раз, — умоляет он и наклоняется ближе. — А потом ты сможешь вернуться к своей скучной жизни, — дразнит он, но в этом нет ни капли остроты. Рука Макса скользит под его футболку и касается кожи на спине Шарля. Дыхание Шарля перехватывает — крошечное прикосновение жжёт сильнее, чем должно. Глаза Макса поднимаются, чтобы встретиться с его взглядом, и в них есть вопрос, который никто из них не произносит вслух. — Как моя жизнь может быть скучной, если у меня есть такой напарник, как ты? — говорит Макс вместо этого. Можно почти сказать — заворожённо. Шарль не утруждает себя ответом словами. Он закрывает расстояние, прижимаясь губами к губам Макса в поцелуе, который не нерешительный, но и не поспешный. Он обдуманный, отчаянный, почти неловкий, будто он боится, что неправильное давление может разбить ту странную, хрупкую вещь, которая сформировалась между ними за последние несколько минут. Макс выдыхает в него, и рука на плече Шарля сжимается, притягивая его ближе. Он зажимает верхнюю губу Шарля между своими, и Шарль не может вспомнить, когда они были такими мягкими. Они движутся в отточенном танце — облизывая и засасывая, и в этот раз это ощущается знакомо. Безопасно. Это делает всё с телом Шарля, всё, кроме успокоения. Но, Боже, это работает. Откуда было знать, что это был ключ. Шарль моментально одержим. Что-то в нём — возможно, это нетерпение Макса, которое, кажется, соответствует его собственному, — что-то в нём абсолютно уверено, что Макс не отстранится сейчас и не оставит его в беде. Маленький укус, за которым следует рука Макса, тянущаяся к затылку Шарля, и он понимает, что любит, когда его так удерживают на месте. Он под кайфом, возможно от нехватки кислорода, который Макс высасывает из его рта. Он отрывается на секунду, всего на секунду,  чтобы коснуться лбом лба Макса, губы всё ещё касаются, а затем ныряет обратно, на этот раз голоднее. Шум в его голове не исчез, но он размыт, заглушён давлением губ Макса, тяжестью его руки на затылке. Шарль приоткрывает губы ровно настолько, чтобы впустить Макса, и жар его языка касается его собственного — неровный, поглощающий. Рука скользит вниз по его груди, проходя весь путь до ремня, который держит его джинсы. Шарль чувствует, как кончики пальцев зацепляются за край, и это посылает дрожь к каждому нервному окончанию в его теле. «Пожалуйста, не останавливайся». Он почти снова умоляет вслух. Голова кружится, дыхание сбивается, когда он замечает, что рука Макса движется дальше, уверенно расстёгивая его ремень. Звяканье металла внезапно становится одним из самых возбуждающих звуков. Пальцы Макса продолжают, расстёгивая пуговицу и опуская молнию. Он обхватывает его через трусы, и Шарль до невозможного твёрд. Кровь приливает к щекам Макса, и это почти заставляет Шарля плакать ещё сильнее. Часть его забыла, что он всё ещё плачет. Слёз достаточно, чтобы Шарль чувствовал их вкус на собственном языке. Его руки вцепляются в широкие плечи Макса, как в спасательный круг. Сжимая куртку Ferrari. Макс засовывает руку в трусы Шарля, и это занимает всё его внимание. До тех пор, пока Макс не решает снова заговорить. — Всё далеко не кончено. Ты — Шарль Леклер, — говорит Макс так, будто верит, что это всё ещё что-то значит. — Вспомни, — шепчет он, другая рука продолжает держать лицо Шарля, вытирая слабые струйки солёных слёз, которые всё ещё текут, — ту версию Шарля, которая мечтала о куртке Ferrari с его номером. Он целует слёзы с другой стороны. — Тот Шарль сдался бы? — спрашивает он, и Шарль гадает, как он ожидает, что он будет думать, когда рука Макса всё ещё в его штанах. — Нет. — Ответ срывается с его губ сам собой, пока он закрывает глаза и сосредотачивается на одном лишь прикосновении. Макс целует уголок его губ. — Тот Шарль выбрал бы марку машин, компанию, — он снова целует, — вместо собственного шанса на победу? — Я не знаю, — выдыхает Шарль, потерянный в других мирах. — Знаешь, — настаивает Макс и вытаскивает член Шарля из трусов, сжимая его так же крепко, как позволяет позиция. — Нет, он бы не стал, — реагирует он, впитывая волны первых хороших гормонов за вечер. Это почти токсично. Макс продолжает, неумолимый. — Ты уже гонялся с горем раньше. Сделаешь это снова. Я уверен. Он убирает руку, откидывается назад и слегка отталкивает грудь Шарля. Это сбивает его с толку на мгновение, но возвращает на землю. В том, как Макс смотрит на него сейчас, нет ничего случайного: взгляд устойчивый, немигающий и такой обнажённый, что у Шарля ноет в груди. — Ты мне веришь? — твёрдо спрашивает Макс. Шарль просто кивает, раздавленный всем этим. Похоже, это достаточно радует Макса, чтобы снова запечатать их губы. Каждое движение, которое делает Шарль, — это движение, которое его собственное тело приветствует с радостью. Как изменившийся человек, Макс проводит руками по бёдрам Шарля и, так, как Шарль может описать только как впечатляющее, поднимает его и осторожно укладывает на кучу одежды. Убеждается, что под головой Шарля лежит дополнительная толстовка, двигаясь дальше только тогда, когда уверен, что в этой позиции нет ничего неудобного. Как будто Шарлю вообще было бы не всё равно сейчас. Он, вероятно, позволил бы Максу трахнуть себя на жёстком мраморном полу ванной. Макс нависает над ним, одна ладонь рядом с головой Шарля, другая скользит по его боку. Его вес нависает в воздухе, достаточно близко, чтобы Шарль чувствовал жар, исходящий от его груди, но недостаточно близко, чтобы провалиться в него. Куртка Ferrari висит распахнутой, обрамляя его, как флаг. Макс собирается стряхнуть её, но рука Шарля взлетает, чтобы остановить его. — Нет, — говорит он, и Макс останавливается. Шарль говорит быстро, боясь потерять инерцию. — Меня никогда не трахал пилот Ferrari. — Он сжимает перед куртки в кулак, притягивая Макса вниз, пока их рты почти не соприкасаются. — Это, наверное, самое близкое, что я получу к этому опыту, — его губы изгибаются в той полу-безумной, полу-умоляющей усмешке, глаза стеклянные, но горящие. И судя по тому, что он слышал, это неплохой опыт. Его пальцы скользят под край, касаясь шеи Макса. Слова Шарля висят между ними, как дым, и Макс не двигается сначала. Просто остаётся там, застыв над ним, грудь вздымается, жар его дыхания касается губ Шарля. — Такой ты действительно один, да? — произносит он вслух. Когда Макс наконец опускается ниже, это уже не осторожно, давление его бёдер прижимает Шарля вниз. Он прижимается в ответ. — Что это значит? — Ни у кого мозг так не работает, как у тебя. Это... эм, — Макс говорит и колеблется, глотает, прежде чем снова заговорить. В этот раз это звучит не так уверенно. — ...Горячо. Что-то в его тоне не так, но Шарль слишком устал и возбуждён, чтобы в это углубляться. Он не утруждает себя раздеванием — ни себя, ни Макса. Просто хватает руку Макса и направляет её к своим джинсам, которые всё ещё застёгнуты. Шарль ценит, что нет ремня, усложняющего всё. Он сделал бы это сам, но что-то в том, чтобы смотреть, как Макс расстёгивает его собственные штаны, пока собирается трахнуть его, отправляет его мозг в перегрузку. Он хочет быть полностью покрытым Максом, по его прихоти, по его милости, чтобы он принимал все решения, пока Шарль просто есть. Только как Шарль, без фамилии, без цели или грёбаной судьбы, которую нужно выполнять. Макс снова глотает, кадык дёргается, когда Шарль тянет его руку ниже, прижимая ладонь к выпуклости денима. Макс, кажется, понимает эту подсказку, мгновенно он смещает вес назад, освобождая руки, затем расстёгивает пуговицу с лёгкостью, которая кажется церемониальной. Его молния спускается одним чистым движением, деним сползает по бёдрам, делая его эрекцию заметной через тонкую ткань его белья. Он не ждёт и спускает их тоже, всё время не выпуская Шарля из виду ни на секунду. Каждое движение кажется полностью принадлежащим Шарлю, хотя он и пальцем не пошевелил. Лёжа на спине, он может только наблюдать — Макс нависает над ним, джинсы спущены до середины бёдер, дыхание неровное, будто сам процесс раздевания перед ним тяжелее, чем должен быть. Шарль не помогает, не двигается, не поднимает пальца. Сама интимность того, что Макс раздевается для него, горячее, чем что-либо ещё. Это прижимает его сильнее, чем вес тела Макса когда-либо мог. Даже когда Макс наклоняется, чтобы раздеть Шарля догола, он едва приподнимает бёдра. Ни одна из сторон, кажется, не возражает. Макс плюёт себе на руку и опускается, чтобы погладить Шарля — и, блять, это ощущается как возвращение в рай. В довершение всего, он целует его в шею, в то чувствительное место, которое он, наверное, уже запомнил, и шепчет: — Я очень надеюсь, что у тебя есть смазка в этом шкафу. — Прежде чем Шарль успевает собраться с мыслями для ответа, Макс покусывает его мочку уха. — За кого ты меня принимаешь, Макс? — выдыхает Шарль, едва держась. Макс улыбается, и Шарль чувствует это. — Я уже один раз сегодня хвалил твой мозг, — шепчет он голосом таким низким и тихим, что Шарль удивлён, что вообще может разобрать слова. — Не проси меня делать это дважды подряд. На высоте серотонина Шарль почти говорит, что Макс может просто трахнуть его без смазки. — В ящике тумбочки, кажется. — Ладно, — Макс проводит большим пальцем по губам Шарля, медленно и намеренно, прежде чем наклониться вниз, чтобы поцеловать его — обещание и предупреждение в одном. — Оставайся здесь и не смей двигаться. — Когда он наконец отстраняется, Шарль остаётся следить за его ртом, будто голодает. Те несколько мгновений, что он проводит, лёжа на полу своего гардеробного шкафа, глядя в потолок, тянутся как часы. Странно, думает он, для человека, который любит смотреть вверх и размышлять, он никогда не видел потолок этой комнаты с этого ракурса. На спине, полуголый, сердце колотится так, будто собирается разорвать рёбра. Это было бы почти смешно, если бы он не был так взведён. Когда Макс возвращается, он выглядит раскрасневшимся и немедленно возвращается в свою позицию. Встряхивает бутылку, открывает её и выдавливает немного смазки на руку. — Она немного застоялась, — говорит он с полу-озабоченностью. Шарль проглатывает колкий ответ на это случайное замечание. Да, он никого не трахал у себя дома уже долгое время. В прошлый раз, когда он проверял, это не было преступлением. Но жалко? Немного. Но Макс, кажется, сосредоточен не на том, чтобы подшучивать над ним, а на смазке в своей руке. — К тому же, тебе правда стоит использовать силиконовую, а не на водной основе, она лучше для... — О Боже, Макс, заткнись! — восклицает Шарль, поражённый способностью Макса отвлекаться. — Я просто волнуюсь, что тебе будет больно, вот и всё, — отвечает Макс, настроенный оставаться терпеливым. Шарль закатывает глаза. Делая это, он пропускает момент, когда Макс наклоняется и хватает его бедро свободной рукой. Он двигается быстро. Ах — язык Макса теперь бесстыдно лижет отверстие Шарля... И это совершенно новый вид кайфа, затапливающий всё его тело. Глаза широко раскрыты, устремлены в потолок, Шарль пытается смириться с тем фактом, что теперь он знает, и будет знать навсегда, каково это, когда Макс делает это. И, блять, это стоит запомнить. Его рука взлетает, чтобы потянуть Макса за волосы, и его бёдра начинают подёргиваться сами по себе. Это почти ошеломляюще. Макс возвращается на уровень Шарля и тянется поцеловать его в шею, но Шарль притягивает его обратно к губам, догадываясь, что Макс, вероятно, попытался бы избежать поцелуя в губы из-за какой-то глупой вежливости. Шарль хочет этого, полностью, безудержно и без фильтров. Остальные движения Макса проходят как в тумане. Шарль игнорирует детали, полностью отдаваясь ощущениям, которые Макс зажигает в нём. Это захватывает всё его тело, выталкивая гнев и тревогу, будто уродливую болезнь. Нет способа для Шарля бороться с удовольствием, и ни одна клетка в его теле не хочет этого. Прежде чем он успевает собраться, Макс уже достаточно подготовил его тело, чтобы скользнуть внутрь, руки опираются на пол, в отличие от рук Шарля, которые лежат на плечах и шее Макса, сжимая его близко и крепко. Растяжение выбивает воздух прямо из него. Его голова падает назад, губы приоткрываются в беззвучном вздохе, прежде чем стон вырывается сам собой. Горячий, беспомощный, унизительный в своей сырости — и он не может его остановить. Его ногти впиваются в плечо Макса, скользя вниз к основанию шеи. Слёзы снова щиплют уголки его глаз, непрошеные, горячие, стекающие по вискам в волосы. И это не про горе на этот раз, не совсем. Просто то, как его тело предаёт его, когда это слишком много, слишком остро, когда каждый нерв стреляет одновременно. Его грудь вздымается, глаза широко раскрыты, горло застревает на сбившемся дыхании. Шарль пытается проглотить звуки, прикусить их, но они всё равно вырываются — маленькие полу-задушенные всхлипы, высокие и нуждающиеся, просачивающиеся сквозь стиснутые зубы. И всё же он цепляется. Ноги обхватывают бёдра Макса, щека прижимается к куртке Ferrari, которая трётся о его кожу с каждым движением. Ему всё равно, как жалко это выглядит, всё равно, что он плачет, плевать на всё, кроме как на желание держать Макса ближе, ближе, будто сама близость — единственное, что не даёт ему разбиться на куски. — Шарль, — стонет Макс, но он улавливает остаток беспокойства в его голосе. Шарль пытается проглотить звуки, прикусить их, но они всё равно вырываются, маленькие полу-задушенные звуки, высокие и нуждающиеся, просачивающиеся сквозь стиснутые зубы. — Не останавливайся, пожалуйста, не останавливайся, — умоляет Шарль между вздохами и сжимает его крепче. Ритм нарастает, а с ним и осознание — нет смысла бороться. Контроля больше не осталось. Его тело выбрало за него, содрогаясь вокруг Макса с каждым толчком, тая в месиве всхлипов и стонов, которые сливаются воедино, пока он не может отличить одно от другого. И это снова блаженство. Каждая часть его тела, которая соприкасается с голой кожей Макса, заставляет остальные части завидовать. Он хочет быть полностью поглощённым и растворённым в крови Макса, в безопасности от других людей, внешних сил или кого угодно, кто даже не пытается понять. Макс входит в него, устойчиво и неумолимо, одной рукой поддерживая затылок Шарля, будто боится, что Шарль может исчезнуть. И он чувствует себя в безопасности. Шарль тоже цепляется крепче, руки обхватывают его плечи, запах пота Макса возбуждает его вечно, каждый толчок вырывает из него новый разбитый звук. Он никогда не чувствовал себя таким потерянным. Таким свободным. Когда это наступает, это не пик — это извержение. Его тело сводит, выгибает, рот открывается в сдавленном крике, который растворяется в рыдающих вздохах. Удовольствие слишком сильное, слишком поглощающее, затапливает его, пока он не разваливается на части в объятиях Макса, всё в нём развязывается за раз. На секунду он видит их обоих сверху — сплетённые тела, которые слишком хорошо подходят друг другу. Миллион крошечных моментов их прошлого, которые могли показаться незначительными в то время, но все вели к этому одному вечеру. Макс выходит из него с выражением, которое при любых других обстоятельствах можно было бы назвать болезненным, и кончает на Шарля. Сперма на обеих их футболках, которые они забыли снять. Шарль тяжело дышит, его лёгкие почти умоляют о кислороде, когда он смотрит сквозь Макса в потолок, глаза стеклянные, влажные ресницы медленно моргают. Слёзы не останавливаются, хотя всхлипы — да. Это похоже на спуск с такой острой вершины, что режет на выходе, эйфория рушится в изнеможение, оставляя его сырым и опустошённым. Его руки слабеют на плечах Макса, ноги дрожат, голова откинута назад. Вес Макса всё ещё на нём, тёплый, приземляющий, но послевкусие уже слишком острое для кожи Шарля. Он моргает, глядя в потолок, зрение всё ещё затуманено слезами, и каждая секунда, проходящая, оседает тяжелее в его животе. Его тело один раз дёргается, будто хочет свернуться в клубок. Он проводит дрожащей рукой по влажному лицу, но это не стирает беспорядок — раскрасневшаяся кожа, припухшие губы, дорожки от слёз, блестящие в свете шкафа. — Блять, — бормочет он, голос треснутый и слишком громкий в тишине. По мере того как кайф уходит, он открывает дверь новому виду тревоги. О нет, нет, нет, нет. Макс подумает, что он безумен. — Это было... это было жалко. — Он выталкивает слова изо рта. Макс двигается над ним, будто собирается возразить, но Шарль не позволяет ему. Он смеётся — слабо, дрожаще — и прижимает ладони к лицу. — Плакать как какой-то... блять, я даже не знаю. Кто так делает? Его голос срывается в смущение, в панику от осознания, что он показал слишком много. Он пытается выскользнуть из-под Макса, толкнуть его в плечо без реальной силы, но Макс не двигается. Это безмолвная битва, пока Шарль не прекращает её. — Макс, — умоляет он, надеясь в последний раз за этот вечер. — Пожалуйста, отпусти меня сейчас. Неохотно, почти будто ему тоже неловко, Макс сползает с него и ложится на пол рядом, с маленьким: — Да, — сорвавшимся с его губ. Ужас охватывает грудь Шарля. Внезапно он чувствует себя грязным, одежда слишком липнет к нему, лицо тяжело под всем потом и слезами. Он встаёт так быстро, что у него почти кружится голова. Пиздец, пиздец, блять.Его руки тянутся, чтобы натянуть штаны, и это, вероятно, самый неловкий опыт, который Шарль чувствовал за последние несколько лет. Он не оборачивается, потому что если он снова увидит Макса в этой куртке, с футболкой в сперме и обвисшим членом, он может не пережить своего стыда. Его тело автоматически двигается в ванную, где он умывается, намеренно избегая зеркала, насколько это возможно. Ептвоюмать. Что бы это ни было, это была массивная, гигантская оплошность.  Шарль уже совершал эту ошибку раньше. Осмеливался положиться на Макса. И холодный ожог от того, что его оставили одного пробираться через грязь, всё ещё жжёт. Он не может позволить ему играть с собой. Нет. Пожалуйста, только не снова. Нет. Макс, пожалуйста, перейди к той части, где ты снова жесток. Он проводит добрых несколько минут в ванной, навострив уши в поисках любых звуков, которые могли бы подтвердить существование Макса. Ничего не доносится. Часть Шарля желает, чтобы Макс просто исчез и забыл всё, что случилось сегодня. Другая часть желает, чтобы он подошёл и, несмотря на просьбу Шарля оставить его в покое, ослушался её и обнял его. Поцеловал снова и дал понять, что всё в порядке и правильно. Эта квартира, всё это тяжело. Когда он наконец выходит из ванной, всё ещё в старой, испачканной одежде, его глаза немедленно падают на одну вещь. Пианино оставалось открытым всё то время, пока его не было. Он колеблется, прежде чем сесть. Это кажется тяжелее, чем он помнит. Он проводит пальцами по клавишам, будто ожидая, что текстура изменилась, но всё возвращается, ужасно знакомое. Единственная причина, по которой на них нет слоя пыли, — это уборщица, которая продолжает приходить. Шарль много играл этой зимой. Не столько сочинял, сколько закапывался в мир, созданный другими. Ноты к песне White Mustang Ланы Дель Рей терпеливо лежат на пюпитре. Будто правда ждут его. То, что они не были тронуты, успокаивает его. Хотя его горло всё ещё сжимается, он сосредотачивается на воспоминании о своих мелодраматичных сессиях за пианино этой осенью. Взял эту песню только потому, что неправильно расслышал слова — доказательство теории о том, что люди слышат то, что хотят. Неправильно услышанная строчка «почему я остаюсь» звучала снова и снова... Пока, неизбежно, он не перестал оставаться. Мышечная память включается, и он играет первые ноты. Осторожно, потому что Макс всё ещё где-то в этом месте. Тем не менее, он играет, уставший отрицать себе это. Да — он знает. Он — неразумная дива. Но он понимает, что Макс не слушает его глупую игру. На самом деле это, вероятно, то, что заставит его уйти. Пост-сексуальная неловкость никогда не мучила их раньше, но в этот раз всё иначе. В этот раз он понятия не имеет, что сказать. Он не хочет, чтобы Макс уходил, но ясно, что он уйдёт. Стыд от всей той травматической разгрузки, которую Шарль устроил сегодня, наваливается, когда он добирается до припева. Он представляет себя несколько часов назад — голос слишком громкий, руки нервничают, говорит по кругу, как мальчик, пытающийся договориться со своим собственным безумием. Отчаянно пытается заставить Макса понять то, что Шарль сам не мог сформулировать. Это не было грациозно. Это не было круто. Это не то, на что Макс подписывался. Часть его знает, что сегодня он будет плакать, засыпая, и это определённо не то, что Максу нужно видеть. Тем не менее, он не перестаёт играть. Ноты пианино, которые встретили его в идеальном строе, творят чудеса с его уставшим разумом. Будто говоря: «добро пожаловать домой». Невозможно игнорировать тот факт, что у него есть зритель. Его пальцы танцуют по клавишам, и он пытается вспомнить, когда в последний раз кто-то слушал его игру. Он бы никогда не признал этого вслух — но он жаждет внимания. Чтобы кто-то — чтобы Макс — слушал. Чтобы услышать вопрос: «Что ты играешь?» Чтобы получить возможность кокетливо притвориться, что он перестаёт играть из притворной застенчивости, только чтобы его снова уговорили. Глупо думать, что Макс придёт и сядет рядом с ним, чтобы просто смотреть и слушать. Тот факт, что он трахнул его именно тогда, когда Шарль нуждался в этом, не означает ничего, кроме физического облегчения, и было бы глупо думать иначе. Он закрывает глаза. Если реальная жизнь не может дать этого опыта, единственное, что мешает ему прожить это в воображении, — он сам. С Максом в соседней комнате это кажется почти возможным.

***

Макс мог бы легко уснуть, если бы чувствовал, что ему позволено. На полу, на кровати — какая разница. Ему не позволено, это ясно. Шарль держит линии строгими. Никаких поцелуев после секса, кивок одобрения — и всё. В этот раз нет общего душа с случайным заботливым послевкусием, и Макс не задаётся вопросом об этом порядке. Так, наверное, лучше. Неважно, как сильно Макс страдает от эмоционального похмелья, когда не может расслабиться с другим человеком. Шарль — его напарник. Год — долгое время, чтобы проводить его в тревожном напряжении. Так что он даже не открывает эту дверь, игнорируя тот факт, что он уже может стоять в комнате по ту сторону. Просто зеркалит то, что Шарль бросает ему. Если это избегание, то Макс понимает и знает, как следовать по этому пути. Мягкий гул песни, которую Макс не узнаёт, сменяет тишину. Неважно, что Шарль в другой комнате, Макс может представить его ясно. Сидит прямо, лазерная фокусировка, вероятно, потерян в мирах, куда Максу нет входа. Он чувствует, как это распространяется в его груди — желание быть поглощённым простынями и страдать в одиночестве до конца времён. Через минуту он встанет и уйдёт. Сейчас он лежит один, а Шарль решил встать и одеться почти мгновенно. Макс думал, что он просто принесёт им стакан воды или что-то в этом роде. Оказывается, Шарль уже перешёл к другому занятию, судя по звукам, заполняющим квартиру, — это его белое пианино. Макс умирает от желания сделать саркастический комментарий о том, что он даже не принял душ. Он хоронит этот комментарий глубоко, вместе с тревожной капризностью, которая его вызывает. Это глупо — бороться за внимание с грёбаным музыкальным инструментом. Как он вообще оказался в этой ситуации, лёжа в куче мерча Ferrari, выше его понимания. В его всё ещё затуманенном мозгу это не имеет особого смысла. Сегодня было более чем запутанно всё, что касается Леклера. «Соберись, чёрт возьми», — приказывает он внутренне. Он вскидывает тело вверх одним резким движением, стараясь не издавать громких звуков и не нарушать песню Шарля. Встать, уйти. Пока не стало слишком поздно. Макс, ты слишком хорошо себя знаешь. Никого здесь не интересует мрачный, липкий и прилипчивый после-сексуальный Макс. Уж точно не мистера Пианино там. Макс проклинает себя за то, что злится на неодушевлённый предмет. Поистине ещё один уровень жалкого состояния. Мерзость. После стольких импровизаций и следования сегодняшним прихотям, он наконец слишком устал, чтобы продолжать это делать. Он понятия не имеет, что делать теперь, он в неведении, хочет ли Шарль, чтобы он был здесь. Каждое движение, которое он может сделать сейчас, кажется неправильным. Но он поймал смущение на лице Шарля до того, как тот сбежал. Если это то, с чем он может работать, тогда ответ почти очевиден. Шарль играет не для него. Это не момент, частью которого Макс должен быть. Он делает это, чтобы не говорить Максу уйти. В некотором роде Макс ценит вежливость жеста. Элегантно, как всегда. Он не торопится, поправляя джинсы и футболку. Бросает глупую куртку со своих плеч и молча проклинает себя за то, что вообще примерил её. Это было исключительно глупое решение, то, что Шарль не должен был застать его за этим. Комната выглядит как катастрофический беспорядок. Макс должен был прийти помочь. Не оставить место в ещё более худшем состоянии, чем до его прихода. Если он не может быть рядом с Шарлем, он хотя бы закончит это. Один за другим, он складывает одежду, покрывающую пол, обратно в коробку, вместе с курткой и всеми остальными вещами, которые Шарль выбросил. Когда он заканчивает и больше нет способов затянуть свой уход, он вздыхает, называет себя дураком за то, что слишком заботится, и медленно выходит из гардеробного шкафа. Часть его думает, что неправильно просто... уйти. После всего, что произошло сегодня вечером. Другая чувствует, что его присутствие прерывает частный момент. Будто всё это отчасти его вина. Когда Шарль вышел из самолёта сегодня, он был в порядке. Может быть, не счастлив, но в порядке. Понадобился всего один вечер, чтобы довести его до слёз. Шарлю не нужен Макс, торчащий рядом, пытающийся понять песню, которую он решил играть. Он идёт, неся версию Шарля этого дня, как боль в груди. Тихо, чтобы занимать как можно меньше места. Конечно, он видит Шарля, когда входит в гостиную — это было бы невозможно не заметить. Другой мужчина, кажется, ангельски потерян в моменте. Разрушить это было бы преступлением. Грустная улыбка срывается с лица Макса. Будто даже этого было достаточно, чтобы Шарль потерял ритм, он открывает глаза и останавливается, заметив Макса. Это говорит яснее любых слов, которые он мог бы произнести. Тем не менее, Макс говорит: — Я... Я собираюсь... — он даже не знает, что в конце этого предложения. И никто из них никогда не узнает. Шарль просто смотрит, холодный, негостеприимный, закрытый. Нет нужды затягивать этот неловкий момент. Макс пожимает плечами, кивает ему и идёт к двери. Жалеет, что надел кроссовки, потому что их надевать долго, решает просто взять куртку в руки и уйти как можно быстрее. Это пытка. Он совершает ошибку, снова посмотрев на Шарля, который уже делает то же самое. Максу чуждо — хрупкие галереи или исторические концертные залы, и Шарль, сидящий за пианино, начинает сильно напоминать один из них. Есть тысяча вещей, которые любой из них мог бы спросить. Вместо этого Шарль возвращается к своим аккордам, а Макс молчит. Убеждает себя, что так лучше. Всё равно не может избавиться от чувства, будто он только что совершил преступление. Никто из них не говорит «ты как?» или «спокойной ночи», или «какого хрена мы делаем». Как бы сильно Макс ни умирал от желания узнать. Он почти поворачивается и идёт обратно, чтобы действительно спросить Шарля. Но он уже снова в своём мире, куда Макса больше не приглашают. Они знают, когда увидятся снова. Детали полёта в Милтон-Кинс на воскресенье уже были отправлены. Макс уходит без единого слова. А песня продолжает звучать.