Я тебе не принц

С Шарлем происходит странная вещь. Ну, Макс возразил бы, что с Шарлем происходят только странные вещи, но дело не в этом. Когда он входит в самолёт Макса, садится прямо напротив, и кажется, что мальчик, который всего 48 часов назад плакал у него на груди, просто исчез. Перед ним тот Шарль, которого Макс знает просто лучше — элегантно-самоуверенный, полный обаяния и бесконечных подколов. Он сидит в кресле самолёта Макса. Макс провёл свои выходные, готовясь к выцветшей версии Шарля, которая будет делать всё возможное, чтобы избегать зрительного контакта. Чёрт, он был почти уверен, что Шарль отменит поездку и лучше пойдёт пешком в Англию, чем будет сидеть с Максом в металлической коробке за тысячи километров над землёй без возможности сбежать. Но, видимо, нет. Шарль улыбается, смотрит прямо на него, почти в самую душу, и теперь Макс — тот, кто борется с чувством стыда. Ладно. Макс попробует подстроиться под это. Это сбивает с толку? Да. Это что-то новое? Блять, нет. В те дни, когда Шарль избегает зрительного контакта, нутро Макса сжимается и скручивается. С другой стороны, когда он не делает этого, как сегодня, это вызывает ту же самую реакцию. Бабочки в комплекте. Есть ли вообще способ выиграть в этой игре? Они не много говорят в самолёте. Не потому что неловко. Не совсем. Потому что Шарль занят тем, что кивает в ритм того, что играет в его массивных наушниках. Судя по частоте, это не может быть медленная или грустная песня. Как только самолёт благополучно приземляется, Шарль решает осчастливить Макса одной из своих убийственных улыбок. Доброй, простой, честной. Он произносит одно нежное слово, и этого достаточно, чтобы почти сломать Макса пополам. — Спасибо.

***

С Шарлем точно что-то происходит. Да, он проводит вечер ухода Макса, плача и страдая, пока его тело не сдаётся. Но когда он просыпается — в знакомых простынях, на своём запредельно дорогом матрасе, заваривает кофе в машине, на которую потратил часы и часы исследований, прежде чем купить... Когда он смотрит в окна, которые он не осмеливался открывать... Он чувствует себя живым снова. Более-менее нормальным. Будто, возможно, он сможет всё наладить. Будто пытаться, даже с возможностью провала, лучше, чем не пытаться вовсе. Так что он идёт и с удивлением обнаруживает, что шкаф находится в очень другом состоянии, чем он его помнил, — странно, но нормально. Он заканчивает работу там, затем переходит в гостиную, потом в спальню, и к тому времени, когда будильник на вылет звонит на следующий день, его квартира заметно менее похожа на музей «Ferrari». И, честно говоря, это выглядит как победа в особенно сложной гонке. Он пытается игнорировать любые мысли, связанные с Максом. Пятничная ночь была ошибкой, выплеском, который ему, вероятно, был нужен, но то, что ему нужно сейчас, — забыть, что это когда-либо случалось. Он, очевидно, не в порядке и не пережил всё это наследие Ferrari. Но он начинает смиряться с тем фактом, что, возможно, никогда и не будет. К новым вызовам и будущим трагедиям, которые нужно предотвратить. Это действительно похоже на открытие окон после долгой, мёртвой зимы. И, честно говоря, слегка более тёплый климат Монако действительно на это похож. Соль в воздухе, которую невозможно игнорировать, и солнечный свет, который не спрашивает разрешения войти. Он провёл слишком много времени в этом проклятом городе, где Red Bull разместил свою базу. Отныне он будет стараться быть избирательным в том, сколько ночей он там спит, сколько бы это ему ни стоило. Рано или поздно это перестанет иметь какое-либо реальное значение. Начало сезона приближается с почти пугающей скоростью.

***

Предполагать, что с уходом Анны из команды Макса и переходом в Red Bull ему придётся тратить меньше энергии на эту тему, оказывается наивно глупо. Как бы Макс ни пытался передать этот вопрос своему менеджменту, в конечном счёте ему придётся дать окончательное одобрение. — Абсолютно, блять, нет, — приказывает Макс, услышав имя, которое произнёс его менеджер. — Нет, блять. На этой грёбаной планете должны быть тысячи людей, достаточно квалифицированных, чтобы делать то, что нужно Максу. Учитывая, сколько времени он вынужден посвящать миру PR, можно подумать, что остальное население перестало работать в любых других областях. — Почему мы думаем, что возвращение его будет полезно? — спрашивает Макс своим фирменным резким тоном. — Макс, после всей этой истории с Анной мы ищем не кого попало. Мы хотим лучших. Прошло много лет, вы оба изменились за это время. — Отлично — значит, теперь он не будет называть меня глупым подростком? Он придумает что-то новое? Как увлекательно. — Мы его ещё не наняли. Макс, просто проведи с ним один Zoom-звонок. Всё, о чём мы просим. После значительного сопротивления Макс соглашается на один, тридцатиминутный звонок. Забавно, но позиция Шарля как самого непредсказуемого человека в жизни Макса может потребовать от него повышения ставок. Днём позже, после очередного бессмысленного сеанса на симуляторе, Макс направляется в свой кабинет в Милтон-Кинсе, неохотно готовый присоединиться к звонку. Ему не нужно — потому что Нильс Аарборт — первый человек, которого Макс когда-либо уволил, — сидит в его кабинете. Неприглашённый, не спрашивая разрешения, он устраивается поудобнее на диване Макса. Годы пошли на пользу Нильсу. Ему, должно быть, уже под сорок, седые волосы и маленькие морщинки доказывают, что время бежит быстро и оставляет следы. Но он излучает уверенность, спокойствие, и прошло много времени с тех пор, как Макс видел кого-то настолько очевидно самоуверенного. Макс борется с желанием вышвырнуть его из здания немедленно. Вместо того чтобы поддаться этой прихоти, он просто молча входит в кабинет, закрывает дверь и садится за свой стол. Кабинет кажется меньше с Нильсом внутри. — У тебя тридцать минут, — сообщает Макс, даже не удосужившись поздороваться. Нильс усмехается и одаривает его взглядом. — Мне понадобится десять. Может быть, меньше. Только безумец вроде этого человека сядет на рейс ради разговора. Каким-то образом он делает это и сохраняет свою беззаботную ауру. — Охрана пропустила? — комментирует Макс, не уверенный, хочет ли он знать, как тот попал внутрь. — Персонал всё ещё меня помнит, — усмехается он. Старое прозвище, которое его команда дала Нильсу, все те годы назад, во времена «Бешеного Макса», возвращается, чтобы преследовать Макса, как призрак. «Ураган Нильс» вернулся в город. И он пришёл подготовленным. — Знаешь, в чём твоя проблема, Макс? — он пролистывает стопку бумаг в своих руках, бесчисленное множество PR-материалов Red Bull, скриншотов и статей. — Ты играешь в защите, — говорит он и бросает бумаги на пол с видимым разочарованием на лице. — Всегда реагируешь, всегда устраиваешь истерику на пожар, вместо того чтобы его потушить. Вот почему тебя обыгрывают сейчас. Глаза Макса сужаются, когда он смотрит на бумаги, почти оскорблённый. — Обыгрывают? — Кампания «Принц»? — Нильс позволяет словам приземлиться, удовлетворённый вспышкой на лице Макса. — Должен сказать, впечатляющая работа со стороны Леклера. Он держит мир в удавке. Все эти бедные люди, застрявшие в своей беспомощной жизни, смотрят на него и подсаживаются на энергию, которую собирает его переход. Половина фанатов хочет быть им, половина — хочет его трахнуть. Макс чуть не срывается и не начинает защищать Шарля. Почти пускается в тираду о том, что Шарль — это не просто какой-то PR-волшебник. Но он слишком медлителен. — А какая у тебя история? Стали бы люди волноваться, если бы ты не был чемпионом? — Нильс смотрит на него с тем самым фирменным блеском. В жизни есть две гарантированные вещи. Смерть и то, что Нильс Аарборт никогда не упустит возможности ударить. Часть его задаётся вопросом, не приведёт ли то, что он позволит этому человеку разгуляться, лишь к тому, что между ним и Шарлем появится ещё большее расстояние. — Ты позволил Шарлю войти и сделать себя твоей маленькой сучкой в твоём же гараже. Макс чувствует, как слова приземляются кулаком в грудь. На мгновение всё, что он слышит, — это тихое гудение маленького холодильника Red Bull под его столом, громкое на фоне тишины. Снаружи доносится отдалённый гул механиков в мастерской, делая кабинет ещё более клаустрофобным. Тем не менее, он молчит, поражённый, потому что понятия не имеет, что сказать. — Его команда продавливает лестаппен-повестку как бешеные, и это творит чудеса, — продолжает Нильс свои похвалы. — Макс, я достаточно долго в этой сфере, чтобы видеть, что они делают. И то, как «твоя команда», — он цитирует пальцами и сопровождает это снисходительной усмешкой, будто ему действительно жаль Макса, — ведёт это, — очередной провал. Однажды это станет учебным кейсом на этих дешёвых онлайн-курсах для экспертов. Мышцы челюсти Макса блокируются. Ему приходится сдерживаться, чтобы сохранить этот разговор продуктивным. — Ты думаешь, что сможешь это остановить? — спрашивает он, невольно соглашаясь с ним. Это удивительно освежающе — слышать, как кто-то говорит уродливую правду и даже получает от этого удовольствие. Возможно, Макс привыкает к привычке давать Шарлю право на сомнение, которого он может и не заслужить. — Остановить? — Нильс сухо смеётся, качая головой. — Макс, уже слишком поздно. Нарратив уже снаружи. Фанаты проглотили его, как шлюха после плохого минета. Ты не можешь убить это. Ты переворачиваешься это в свою пользу. Ты выворачиваешь это, пока это не становится твоим. Макс откидывается на спинку стула, заставляя себя фыркнуть, будто он не совсем верит, что этот диалог существует. Если вообще существует мир, где Нильс возвращается в его команду, он должен знать всё. — А если я не останусь здесь? Если в следующем году меня не будет в этом кресле? Нильс улыбается — тонко, остро, по-акульи. — Тогда ещё лучше. Ты питаешься хорошей работой Шарля, пока он у тебя есть, высасываешь каждую каплю энергии и хайпа, которую он создал, а затем уходишь. Вот как уходят победителем. Жестокость этого удара сильнее, чем Макс хочет признать. Он хочет спорить, вышвырнуть его на его самодовольную, седеющую задницу — но в словах Нильса есть ясность, которая его привлекает. Наконец Макс резко выдыхает, проводя рукой по волосам. — Ты всё ещё высокомерный мудак. — Хорошо, — говорит Нильс, поднимаясь наконец. Он поправляет пиджак, будто сделка уже за ними. — Тебе такой и нужен. — Ты стал хуже, — заключает Макс наконец. — Нет, — говорит Нильс беззаботно, его тон ровный, глаза нечитаемы. — Я стал лучше. Ты просто не привык, чтобы кто-то говорил тебе правду. Приукрашивание всегда бесило Макса. И прямо сейчас Нильс, кажется, единственный, кто достаточно смел, чтобы его избегать. Оба знают, что Нильс уже победил. Тем не менее, он говорит, вставая: — Ты возвращаешься и сосредотачиваешься на гонках. Оставь это мне. Ты настолько же хорош в PR, насколько я в вождении, — шутит он, открывая дверь. Но прежде чем он уходит, он останавливается и поворачивается в последний раз. — Идеальная команда в процессе создания, — усмехается он и подмигивает. И Макс ненавидит то, как им управляет знакомое чувство волнения, которое только Нильс мог вызвать. Пригласить этого человека обратно в свою жизнь — ошибка. Макс чувствует это в костях. Но, возможно, в этот раз, если он найдёт способ контролировать его, это может действительно помочь. — Нильс? — окликает он его командным тоном. Он всё ещё тот, кто принимает решения. — Да, Макс? — поворачивается он беззаботно. — Никаких грязных движений в этот раз. У тебя нет даже одной ошибки. Понял? — говорит Макс как можно твёрже. — Рад знать. Понял, — отвечает он тоном, который Макс почти осмелился бы назвать впечатлённым. Макс должен быть чётким в одном. Он не может повторять те же ошибки. Нужно установить границу, пока не стало слишком поздно. — Шарль не враг. Он позволяет этому повиснуть в воздухе. Битвы на трассе — одно. Позволять кому-то идти на него в реальной жизни? Не на его посту. — Никогда не говорил, что он враг. Но пришло время дать сдачи. Я не прерываю свой отпуск ради ничего, — отвечает Нильс с улыбкой и закрывает за собой дверь. Макс позволяет себе улыбнуться, но только когда уверен, что Нильс не вернётся в кабинет. Он представляет, что именно так его коты чувствуют себя прямо перед тем, как столкнуть чашку со стола без всякой, блять, причины.

***

Бахрейнский медийный ажиотаж начинается немедленно. Первые официальные тесты, уставшие и голодные до дохода новостные агентства отчаянно жаждут новых горячих тем для обсуждения. Это их первое совместное интервью как пилотов Red Bull. И их готовят к нему обе PR-команды и медиа-отдел RB Racing. Будто они отправляются на войну. Никто из них даже не сидел в машине с момента прибытия сюда. Цель ясна — увести разговор как можно дальше от двигателя. Отвлекать их чем угодно, избегать «взрывной темы». Так Макс называет проблему с двигателем, и Шарль подавляет смех. К счастью всех, на этих тестах наконец-то будут использовать реальную, полноценную версию машины. Руководство не забыло сообщить об этом всем работающим в эти выходные. Пять раз. Расскажите мне о тонкости. Макс и Шарль даже не сидят рядом на PR-брифинге. На противоположных концах стола, разделённые всеми людьми, работающими на них (и, как иногда кажется, против них). Джулия, кажется, руководит встречей. Лиам подключается, но в основном это она управляет шоу. Как всегда, она приходит с презентацией. Шарль чувствует, как расслабляется в кресле. По сравнению с огненными шоу, через которые он прошёл в Ferrari, это ничто. Никакого напряжения, никакой вины, давящей на плечи. Просто набор пунктов, комната, полная профессионалов, и Макс, выглядящий скорее скучающим, чем вовлечённым. Впервые с момента перехода — Шарль чувствует себя в надёжных руках. Следующий слайд: «Предварительно одобренные темы для разговора». Новая глава с Red Bull Рад работать вместе Взаимное уважение как пилотов Общие цели на сезон Шарль читает их дважды. Каждая фраза настолько отполирована, что кажется невозможным оступиться. Они проходят через примерные вопросы, простые. То, на что Шарль мог бы ответить на автопилоте. Ничего острого, ничего опасного. Джулия завершает встречу. — Все ясно с нашей стратегией? Море кивков. — Всем спасибо. Также рада видеть несколько новых лиц в нашей команде, — она небрежно указывает в сторону Макса. Шарль не знает ни одного из этих людей. Они не выглядят особенно угрожающими, поэтому он не утруждает себя запоминанием их имён. Он сосредоточен на Максе. Новый гоночный комбинезон сидит на нём хорошо. Макс замечает, что Шарль смотрит на него, и дарит ему маленькую, нежную улыбку. На мгновение Шарль чувствует, будто они единственные в комнате. Это не неприятно. На самом деле это вызывает странное тёплое чувство внутри. — Готов? — шепчет Шарль Максу в последнюю секунду, перед тем как их вызывают на диван для интервью. Он гадает, чувствует ли Макс тоже эту странную дрожь в воздухе. — Мы собираемся открыть ещё одну главу в нашей истории. Макс не смотрит на него, но уголки его губ поднимаются. — Надеюсь, тебе понравится эта. Не дожидаясь какого-либо сигнала, Макс шагает вперёд, показывая путь. Он весь в улыбках и действительно машет журналистам. Шарль почти горд — его мрачный и ворчливый Макс на самом деле пытается произвести хорошее впечатление. Ему недолго остаётся пребывать в этом невинном восторге. Свет от камер ослепляет, задняя стена покрыта логотипами Red Bull, микрофоны небрежно разложены на диване. Шарль садится, поправляет воротник нового комбинезона и позволяет себе вздохнуть. Просто PR. Просто слова. Он справится. Помягче с Максом, потому что знает, как тот это ненавидит. Макс садится рядом, разваливается на диване, будто это его гостиная. И, каким-то образом, невозможным образом, он всё ещё улыбается. Шарль заставляет себя отвести взгляд, притворяясь, что обращает внимание на остальную комнату, а не на дьявольскую усмешку, сидящую рядом. Другие люди — Шарль должен насильно напоминать себе, что другие люди тоже существуют. Шум стихает, и ведущий открывает разговор успокаивающим, профессиональным голосом. — Джентльмены, добро пожаловать на пресс-конференцию FIA. Приятно видеть вас здесь. Свежая пара напарников, о которой все говорят, — говорит он, и стая журналистов оживает. Неожиданное чувство гордости омывает Шарля. Он выпрямляется и питается положительной энергией в воздухе. Потому что да — они и есть главная новость. Как он мог забыть? Возбуждение проносится по его кровотоку. Макс хватает микрофон и поднимает указательный палец, привлекая внимание ведущего, прежде чем тот успевает сказать ещё слово. — Можно мне первый вопрос? Всего один, — торгуется он, используя ту игривую улыбку, которую обычно приберегает за закрытыми дверями. Шарль вздрагивает. Ну, это точно не было предварительно одобрено. Но он приветствует эту свежую энергию. Его первая ошибка дня. Ведущий моргает, на мгновение сбит с толку, затем усмехается и кивает. — Давай, Макс. Макс поворачивается к своему напарнику и облизывает губы. — Шарль — ты готов наконец признать слухи о том, что годами тайно пил Red Bull из своей бутылки с энергетиком? Комната смеётся. — Давай, мы умираем от желания узнать правду, — ухмылка Макса становится шире, бесстыдной, и журналисты пожирают это. Шарль стреляет в Макса боковым взглядом, в котором больше нежности, чем раздражения. Он заставляет себя улыбнуться, осознавая, что Макс только что выдернул ковёр из-под его ног на глазах у всех. — Некоторые вещи должны оставаться секретами, не правда ли? — отвечает он и делает большой глоток из банки Red Bull. — Я скажу тебе, когда мы будем получать Кубок конструкторов в этом году. Чтобы дать тебе мотивацию. Комната взрывается волной смеха и затворов камер, срабатывающих одновременно. На поверхности это достаточно безобидно, но шум нарастает во что-то, от чего Шарль внезапно чувствует себя маленьким под всеми этими взглядами. С другой стороны, Макс купается в этом, будто смех — это кислород, которым только он может дышать. Их спрашивают о машине, и Шарль умело уходит от ответа. Следующий вопрос адресован не ему. — Макс, привнёс ли Шарль какие-то изменения в команду? Он, кажется, делает паузу, чтобы обдумать это, но он недостаточно убедителен. — Люди многое и много говорят об энергии Шарля, — размышляет Макс, даже не притворяясь, что действительно обдумывает свой ответ. — Нетерпеливый, страстный, умный и полный решимости. — Он перечисляет. — Я вижу это своими глазами. Хорошо, что я не из пугливых. Тот же человек продолжает: — Вы бы сказали, что Шарль подталкивает вас? Макс наклоняется к микрофону. — Подталкивает? — повторяет он и приподнимает брови. — Он сводит меня с ума. Вечно пристаёт, вечно этот взгляд. Мне постоянно приходится говорить ему «иди на хер». Но не волнуйтесь... — он поворачивается, медленно, намеренно, посылая маленький подмигивающий взгляд в сторону Шарля, — ...ему это нравится. Комната взрывается — неверие, вспышки камер, головы, наклоняющиеся вперёд. Для них это безобидное веселье. Для Шарля это убийственно. Он сидит застывшим, не уверенный, чего от него ожидают. Это не было одобрено. — Мы увидим настоящую битву на трассе между вами? — Очевидно, это зависит от машины... Но я надеюсь, что да. Нам придётся ещё посмотреть, кто выйдет победителем, — говорит Макс не моргнув. Шарль осознаёт с внезапной, ужасной ясностью, что он совсем не в безопасности. Он может представить уже нарезки. Самое тревожное, что он, кажется, теряет контроль над реакциями своего тела. Звук покидает его горло прежде, чем его мозг успевает остановить это. Хихиканье — безошибочное, невероятно говорящее, нервное хихиканье — вырывается из его рта. Шарль чувствует, как смущение ползёт по его шее. Макс даже не смотрит на него — что каким-то образом делает обстановку только хуже. Он пытается замаскировать это фальшивым кашлем. Он знает, что они поймали это — и как только это считывается, он в ловушке. — Итак, Шарль — никакого соперничества пока? Шарль изо всех сил старается сохранять спокойствие. — Конечно, эм, некоторое соперничество есть. Мы подталкиваем друг друга. Это то, что делает это всё забавным. Его слова выходят слишком медленно и неуклюже. Будто ему снова девятнадцать, борющийся с нервами с каждым новым вопросом. Макс наклоняется, почти мурлыкая: — Он называет это забавой. Я называю это одержимостью. Но он хорошо это скрывает, — усмехается Макс. Шарль не понимает, что происходит. Неужели Макс забыл, что он должен быть тем самым сдержанным взрослым? Что он делает? — Вы бы сказали, что вы раскрываете лучшее друг в друге? Шарль дарит прохладную улыбку, полагая, что вопрос адресован ему. — Надеюсь, что так. Не пропуская ни секунды, Макс вмешивается. До жути жизнерадостно. — Так и есть! Он заставляет меня хотеть стараться больше, — говорит он и поворачивается к толпе журналистов. — Не говорите ему, что я это сказал, — фальшиво шепчет он им, и все выглядят так, будто приклеены к каждому его слову. Шарль чувствует, как его голова становится всё более головокружительной. С этого момента всё идёт в свободное падение. Темп задаёт Макс, и Шарль может только спотыкаться за ним. Он даже не слышит вопросов, просто смотрит, как Макс крадёт каждый из них. — Мы знаем друг друга десятилетиями, но всегда есть чему новому научиться друг у друга. Можно ли вообще когда-нибудь перестать узнавать новое о человеке? — Я не могу быть более взволнован. Всем нужен свой Прекрасный Принц, правда? — Он любит притворяться крутым, но если я не отвечаю на сообщения, он проверяет три раза, жив ли я ещё. — Это немного преувеличение, тебе не кажется? — парирует Шарль, пытаясь присоединиться к шутке. — Я не знаю — как насчёт Лондона, а? — Я-э-э... — Или того раза, когда ты умолял меня пойти с тобой в боулинг, — Макс надувает губы и снова отворачивается, будто Шарля вообще нет, и это просто Макс и журналисты, его новые лучшие друзья. — Я выиграл, кстати, — указывает он на толпу. Мимо него проносится ещё один вопрос. И Макс говорит. — Это благословение — иметь такого страстного напарника, как Шарль. Это делает жизнь менее серой, знаете. — Я не знаю, как вы, а я не могу дождаться, чтобы увидеть, что он выжмет из той же машины, что и я. Можно только надеяться, что он не будет на двадцать секунд впереди на первой гонке! — ...слоган «он не ваш принц». Это я должен иметь с ним дело каждый день, так что не делает ли это его моим принцем? — заключает Макс, с сильным оттенком игривого сарказма. Но именно Шарль чувствует себя близким к взрыву от... Смятения? Почему, блять, то, что делает Макс... срабатывает? Почему часть Шарля любит, когда его так используют? Всё на мгновение замедляется. Мир сужается вокруг Макса. Он улыбается, очарователен и так очевидно на вершине, над Шарлем. Когда их взгляды встречаются, Шарль быстро отводит взгляд, складываясь под весом. Смотрит в пол так, будто там может быть шпаргалка с ответом. Он чувствует каждый удар своего сердца. Моргает несколько раз, надеясь, что это заставит всё пройти. Под взглядом сотен глаз, бесчисленных объективов, тяжести, раздавливающей его, поселяется чужой страх. Страх, что все увидят — О Боже, все увидят, что... Его губы изгибаются так, что можно было бы назвать только нервным. Голый, он чувствует себя обнажённым, как никогда раньше. Они узнают. Все они одновременно с ним, чёрт, может быть, даже раньше. Он же живой человек. Шарль чувствует, как слой защиты был содран, и ничто не сможет это остановить. И затем он совершает фатальную ошибку, снова посмотрев на Макса. Это тот же Макс, который держал его, когда он плакал, тот же, кто толкал его за пределы тысячи раз за рулём, никогда не оставляя камня на камне. Тот же, и всё же — каким-то образом совершенно новый и другой. Это странное, непобедимое чувство лёгкости поселяется у него в ногах. Он просто пассажир в том, что происходит прямо сейчас. Блять. О боже, нет. Он пропускает следующие два вопроса полностью. Кому-то приходится обратиться к нему напрямую, чтобы Шарль вернулся в комнату. На самом деле, он должен заставить себя воспринимать даже самые базовые вопросы. Не говоря уже о том дерьме, которое эти люди продолжают спрашивать. Всё кажется сюрреалистичным. Слишком быстро. — Шарль? Он поворачивает голову в том направлении, откуда его зовёт журналист. Не может разглядеть ни одного лица из-за яркости света. Будто говорит с вуалью. — Эм, да? — спрашивает он, изо всех сил стараясь звучать нормально. — Шарль, между вами двоими много химии, — продолжает тот же голос, и ему приходится бороться с желанием рявкнуть «Да ёбаный в рот, ты просто нихуёвый Шерлок» вслух. К счастью, он не делает этого. — Она усиливается? Теперь, когда вам приходится проводить больше времени вместе? Эта вынужденная близость — меняет ли она ваши отношения? — доносится от смелого журналиста, и Шарль слышит дрожь в этом явно импровизированном вопросе. Он также чувствует, как его тело растворяется в диване. Его глаза ищут Мию, Анну — кого угодно. Любую помощь. Здесь они должны провести черту, верно? Это уже слишком. Прежде чем кто-то ещё успевает сказать что-то, Макс уже крутится с микрофоном и самым бесстрастным тоном крадёт толпу в последний раз: — Можете шипперить нас сколько хотите. Реальность будет похлеще. Глаза Шарля почти вылезают из орбит. Он даже не слышит смеха в этот раз.

***

Когда пресс-конференция неизбежно подходит к концу, Макс уходит. Похлопывая своего нового PR-менеджера — Шарль ещё не встречал его лично — который похлопывает его в ответ, и они уходят в закат своего офиса Red Bull. В этот раз Шарль встаёт на автопилоте, делая минимум, чтобы скрыть шок от интервью, в которое его только что втянули. Его голова включается, и когда он идёт обратно, никто в комнате не смог бы ничего заметить или понять, что его сердце бьётся в ускоренном темпе. Однако он ломается в ту же секунду, как оказывается за стеной, скрывающей их от журналистов. С другой стороны, вся их свита уже ждёт его, выглядит одинаково ошеломлённой. Мия ошеломлена. Джулия... краснеет? Анна выглядит так, будто у неё много, нет не так — дохуя вопросов. Лиам единственный, кто готов говорить. Он делает это очень медленно. — Шарль? Какого, блять, хрена? Он просто глотает. Действительно, а какого хрена.

***

— Это было так ужасно, — Нильс жестикулирует, в слабой попытке выпустить нервы из системы. — Я никогда больше этого не сделаю, Нильс, — буйствует Макс, и его тело выпускает маниакальный, отвращённый спазм. — Придумай что-нибудь ещё, я не так уж и хорош в этом, — продолжает он, поднимая руку в жесте отвержения. Нильс смотрит на Макса так, будто он сумасшедший. Будто он пытается улететь, размахивая руками. Макс видит это и в ответ качает головой ещё немного. Ухмыляется так, что можно было бы описать только как «злодейское». — Никогда, понял! Он едва держался всю дорогу до безопасности своего кабинета. Это интервью будет преследовать его в кошмарах долгие годы, он уверен. Нильс явно не разделяет этого чувства. — Макс, брось, — отмахивается он и хлопает его по плечу. — Ты отлично справился. Полностью выбил у него почву из-под ног. Я горжусь тобой. — Никогда не повторю, так что, без разницы! — Да ладно. В чём проблема? Это же не так, будто ты реально с ним трахаешься... Макс не отвечает. И в некотором смысле это достаточно красноречиво. Он может только наблюдать, как лицо Нильса меняется, когда осознание достигает его. — О Боже, Макс, — его глаза расширяются в неверии. Затем следует разочарованный вздох и закатывание глаз. — Опять? Макс просто стонет и погружается в диван, делая всё возможное, чтобы игнорировать осуждающий взгляд.