Тёмное пламя

* * *

      Это была лёгкая битва. Всё привычно. Ничего нового. Только усталость. Алёнка хотела выходной. Постоянные бои выматывали. Боль стала фоновой — жжение в уже умирающем от нагрузок сердце. Тело за то приспособилось, взамен разъев всю нервную систему. Мысли проходили насквозь, просто не ощущались. Конечно, она уже не маленькая девочка. Только в драке ещё можно было вспомнить, кто ты. Когда чувствуешь — эта крыса на голову выше. Мышечная масса под сильнейшими стероидами. Очередной залп. Очередной блок. Ожоги скулят, но гарь от пылающей кожи всё ещё напоминала, что она девочка Алёна, шестнадцать лет от роду.

Бою против самой себя.

      План сработал. Мыши были разбиты своей же тупостью, как и всегда. Но сама Алёнка чувствовала себя оплёванной, наблюдая за тем, как этот ебучий биомусор отправляют в темницу через портал. И он трещал. Затягивал медленно, по одному. Запястья ныли. Хотелось просто сесть на землю, но земля была мокрая и покрыта пеплом. А ещё холодная. Алёнка переступала с ноги на ногу и смотрела, пока последнюю тушку не всосало без звука. Кривозубые пидорасы, что мечтают лишь о сыре и размножении.

В темницу. Тех, кто явно не собирается исправляться. В очередной раз.

      Алёнка особенно бесилась с этой дикой ситуации. Серьёзно?! Простить?! Да сколько можно-то, в конце концов? Они хоть раз увидят реальные последствия своих деяний? Сожжённые дотла дома, разграбленные пищевые склады — а ведь с едой в этом мире и так всё не радужно! Они даже не учатся на своих ошибках. Челюсть сводило от злости. Всё будет повторяться, и никто ничего не сделает. Перед глазами фантазия разыграла совсем другой сценарий. Она бы, к примеру, поступила совсем иначе. Уж точно не попалась бы так тупо в ловушку Маши. Вкус превосходства был так сладок. Внутренняя гордость ликовала. Стоп.

Совсем иначе?

      Эта мысль впилась в мозг. Действительно, она могла бы действовать хитрее. Но ведь это опасно? Она же не хочет сгнить в тюрьме? Каша из помоев и отходов производства, трупный воздух и плесень в камере. Звучит очень сомнительно, может в этом мире всё иначе, но в её мире всё было именно так. Но с другой стороны — а что ей запрещает? Совесть? Она померла ещё в утробе бляди мамаши, которая высрала её на этот свет. Кто ей указ? Варя? Вот тут уже получше, тупая пизда с высоким мнением о себе и невероятным талантом к магии воздуха. Угроза более материальная. Алёнка усмехнулась. Вот это уже пиздец напрягало. С Варей разговор всегда был короткий.

Пошла нахуй.

      От этой мысли по коже пошли мурашки. Внутри разлилось странное тёплое чувство — мерзкое, но чертовски приятное. Её это слегка испугало. Она не ожидала, что способна на такое. Разряд прошёл по всему телу, но устоять на ногах получилось. Да, подруги — не сахар, но вроде и не всё так плохо. Кров, еда, её лечат, за неё вроде как переживают... Но почему ей так понравилась сама мысль о предательстве? Неважно. Сейчас надо держать лицо. А мыслями она сможет косвенно поделиться с Машей. Эта ботанша обычно знает ответы на все вопросы.

Держи себя в руках.

      — Алёнка, не витай в облаках! — Варя оторвалась от протоколов и нахмурилась. — Сколько ты видела мышей? Для отчёта спрашиваю.

Не витай в облаках, бубубубу.

      Дошло не сразу. Нехотя оглядела Варю — та стояла, скрестив руки, прожигала взглядом. Осознала, что опять зависла на ровном месте. А страже, видите ли, нужны подробности. Скоро отчитываться перед этой недофюрершей Василисой. Бюрократия её достала даже в мире сказок и гномов педиков.       — Алёнка! — голос Вари резанул по ушам. — Оглохла, что ли?

Да думаю я блять!

      — Плюс минус десять, пятнадцать... Я с ними в перекличке не стояла. — Алёнка лениво повела рукой и, не глядя на Варю, засунула ладони в карманы.       — «Плюс-минус» не канает, — процедила Варя. — Бумага любит сухие цифры. — и почти в лицо ткнула Алёнке документом, та брезгливо отстранилась, скосила глаза.       — Угу. А я люблю, когда мне не тычут в морду макулатурой. — она резко откинула руку Вари от себя. — Им надо, пусть и считают.       — Обычно ты более инициативная и не угрюмая. — Варя сощурилась, разглядывая её, как пятно на лице. — Случилось что у тебя опять?       Алёнка осадила себя. Поздно. Фраза вылетела раньше, чем включилась голова. Она торопливо натянула улыбку, но та вышла кривая — не родная.       — Забей. — голос дрогнул, она сунула руки в карманы ещё глубже. — Настроения нет.       Варя заметила эту трещину. Не поняла, не врубилась в причину — да и когда они были на короткой ноге? Вечно как кошка с собакой: то светится, скалит зубы в улыбке до ушей, то рычит и дерётся, мешая грязь с матом. Очередной перепад. Не время разбираться. Захочет — расскажет. А нет — пусть хотя бы не ведёт себя как последняя дура.       — Тринадцать. — буркнула Алёнка, глядя в землю.       — Что «тринадцать»? — Варя прекрасно всё поняла, но любила побесить.       — Мышей, блядь. Тринадцать мышей. Дюжина и одна сбежавшая тварь. — Алёнка сорвалась, ядовито высказав истинное мнение, почти сразу осеклась.       — Не узнаю тебя, если честно. А математика — царица наук. — Варя даже не смотрела на неё, выводя цифру. — И за мат будешь убираться в штабе.

Когда же ты уже сдохнешь тупая мразь блять!?

      — Серьёзно? Штаб? Мне? — пыталась не сорваться Алёнка.       — Тебе. — Варя наконец подняла взгляд. — Полы, пыль, инвентарь. Освежишь помещение.       — Ну ок. — лишь недовольно рявкнула та. — Только потом не жалуйся, что я там всё переставила. У меня, знаешь ли, свой взгляд на эргономику. — она отошла подальше от своих подруг и в итоге уселась на землю, всё равно стирать будет Варя.       Маша и Снежка давно привыкли к этим перепалкам и старались не лезть. Себе дороже. Снежка вообще не выносила, когда кислород вокруг начинал потрескивать от напряжения, и всегда уходила в сторону — тихо, почти незаметно, будто её и не было. Маша же, наоборот, вклинивалась между спорщиками с видом третейского судьи: разнимала, переводила тему, находила срочное дело, лишь бы не доводить до греха. Лишь бы они свои силы тратили на борьбу в сражениях, а не очередные разборки.       — Что ж... — Снежка постучала ногтем по браслету, уставившись куда-то в сторону.       — Возвращаемся обратно, миссия выполнена! — Маша поддержала Снежку в этом направление и выключила аудио дневник с характерным щелчком.       — Ты права, но ещё не совсем. — перестав мысленно осуждать Алёнку, разочаровала всех Варя. — Одна гадская мышь, похоже, сбежала. Но сейчас надо проконтролировать остальных.       Проконтролировать?! Да сколько можно-то. Она отдохнуть хочет нормально, а не вкалывать за целый штат дармоедов. Руки до сих пор подрагивали после боя, а перед глазами всё ещё мельтешили мышиные туши. Ни пожрать, ни посидеть. Только бегай и подтирай.

На кой хер вообще создана стража, если мы делаем всю их работу и даже сверх нормы? Это у них такой способ откупиться или что? Нет, серьёзно, мы уже всё закончили…

      — Варечка, а может, этим займётся стража? — в голосе Алёнки отчётливо лязгнула агрессия. — Мы и так делаем слишком многое. Может, уже по домам?       — Ну прости, Алёнка, но это наша обязанность. Мне самой это не очень нравится, — Варя ответила сухим, измотанным тоном.       Рыжова была на взводе с самого утра. Ей до зуда в деснах нужно было перекурить, а вдобавок ко всему… Ей просто смертельно осточертело вечно бегать за одними и теми же. Одними и теми же. Одними и теми же...

БЛЯТЬ, ОДНИМИ И ТЕМИ ЖЕ!

      — Девочки, но это же бред! — сорвавшись на крик, воскликнула Алёнка. — Мы ловим этих мышей в десятый раз, а они просто сбегают из темницы и творят беспредел дальше! — вокруг волшебницы с сухим треском вспыхнули искры пламени, опаляя сухую траву под ногами.       — Алёночка, мы взяли на себя ответственность. Без нас городу будет совсем плохо... — Снежка попыталась мягко урегулировать ситуацию, но её ласковый тон только заставил Алёнку взбесил только сильнее.       Снежка и Маша вновь переглянулись. Маша чуть приподняла брови — мол, «ты тоже ничего не поняла?» — Снежка едва заметно качнула головой и сжала пальцами край рукава. Они искренне не врубались, с чего именно Рыжову так разнесло и чего она вообще от них добивается. Снаружи — спокойствие, почти скука. Внутри — тихий, противный холодок в лёгких. Маг огня — это не шутки. Искры всё ещё потрескивали в воздухе, и каждая могла стать проблемой. Единственной, кто умел говорить с Алёнкой жёстко, была Варя. Но после её слов пламя обычно взвивалось только выше, а воздух между ними начинал звенеть так, что остальным хотелось отойти подальше. Хороший такой противовес. До первого взрыва. Правда в этот раз умудрилась взбесить Снежка.       — Алёнка... — начала было Маша, но Варя бесцеремонно её перебила.       — Алёнка, тебе уборки штаба было мало?! — Варя возмутилась с резким порывом ветра в сторону подруги. — Что ты тут устроила? У нас есть приказ, поручение, а ты ведёшь себя как инфантильный ребёнок!       Алёнка опешила. Слова застряли в горле — ей будто плеснули кипятком в лицо. Это она ребёнок? Не она ли рвала жопу на тренировках, пока остальные только разминались? Не она ли вообще была одним из инициаторов создания этой чёртовой команды и вытаскивала их из дерьма почти каждый раз?       — Я — ребёнок?! — голос сорвался на визг, воздух вокруг неё поплыл от жара. — Нахуя их постоянно отправлять в эту злоебучую темницу, если они всё равно сбегают? Страдают обычные люди! Мне они чуть колено не раздробили!       Искры пламени сорвались с кончиков пальцев, с шипением впились в землю. Алёнка шагнула вперёд, припадая на ушибленную ногу — резкая боль прострелила колено, но она лишь оскалилась. Снежка вздрогнула и отступила на полшага, а Маша за её спиной сжала аудиодневник так, что побелели костяшки. Она яростно ткнула пальцем в забинтованную ногу, Алёнка перевела гневный взгляд на Машу, цепляясь за неё как за последний шанс:       — Маш, а ты как считаешь? Это, по-твоему, нормально, блять?!       — Алёна... Мы защитники города. Ты предлагаешь всё бросить и подставить людей под ещё большую опасность? — голос спокойный, почти ровный. Только пальцы крутят дужку очков быстрее обычного.       — Нет, блять, я предлагаю убивать этих крыс нахуй! — выплюнула Алёнка и по ощущениям мир застыл. — И проблема будет решена на корню. — сама не ожидая, что скажет это вслух.       Три волшебницы застыли. Тишина повисла такая, что стало слышно, как где-то вдалеке осыпается земля в мышиный лаз. Сначала им показалось — Алёнка намекает на отпуск. Ну, море, шезлонг, коктейль с зонтиком. Но не радикальная же «утилизация» преступников. Мысль не укладывалась. Не в эту секунду. Не от неё. У Снежки глаза стали похожи на два хрустальных шара — застывшие, стеклянные, с расширенными зрачками. Она даже рот приоткрыла, но не выдавила ни звука. Варя единственная осталась смотреть на неё привычным взглядом, будто уже знала, что она так скажет. Взор стал очень строгим, но что ответить ей, увы не знала. Маша замерла с очками в руке — ещё чуть-чуть и она сдавит, а стекло полетит во все стороны.       — И? — Алёнка врезалась в эту тишину, как нож в масло. Ухмылка вышла кривая, нервная, дрожащая на уголке губ. — Ну? Я не права?       — Мы герои, а не палачи, — Снежка выпрямилась, и голос её прозвучал ниже обычного, без привычной мягкости. — Кто даёт тебе право отнимать чужую жизнь?       Вокруг Снегурочки заплясали ледяные искры, воздух в радиусе вытянутой руки стал колючим, как зимний сквозняк. Взгляд — леденящий, чужой, направленный будто сквозь Алёнку, в самую суть. Алёнка сглотнула. В горле встал горячий, солёный ком — она привыкла давить в себе всё это годами, носить солнечную улыбку и прятать за ней то, что накопилось. Но такой Снежку она не видела никогда. Ледяные искры оседали на ресницах. Пальцы онемели — не от холода, от того, что тело вдруг перестало слушаться, будто захлопнули внутренний замок.       Осточертело. Осточертело чувствовать этот невидимый поводок, дергающий горло всякий раз, когда она открывает рот. Захотелось сорвать его — грубо, с мясом. Она сжала кулаки, впилась ногтями в ладони и заставила себя вдохнуть.

Теперь я выбираю, я решаю, и мой голос будет услышан.

      — Действительно... Ведь у одной Снегурочки бабушка тоже не всегда была чиста на руку, верно? — Алёнка прищурилась, целясь в самое уязвимое место. — Будь я на месте Верховного Совета, давно бы прибила эту больную старуху.       — Да как ты... — Снежка осеклась.       От грозного вида не осталось и следа. По лицу полоснула трещина — губы дрогнули, ледяные искры погасли, осыпались на землю мелкой крупой и тут же растаяли. В глазах заблестело. Алёнка ждала, что её накроет, станет тошно, мерзко, захочется провалиться. Ждала, как ждут тошноту после удара под дых. Но внутри было тихо. Только плечи сами собой опустились. Страх испарился, оставив после себя звенящую лёгкость — будто скинула рюкзак, который таскала годами. Она почувствовала нечто новое — то, чего не давала ни одна победа над сказочными подонками. Сладкое, манящее чувство. Вкус триумфа.       Стоило Алёнке остыть, как она заметила суету. Искры погасли, жар схлынул, оставив после себя только запах палёной травы и лёгкий дымок над ботинками. Варя что-то приглушённо выкрикивала — слова сливались в знакомый гул: мораль, этика, табу, ответственность. Алёнка не вслушивалась. Шум проходил сквозь неё, как ветер сквозь пустой коридор. Она проводила взглядом Машу, которая первой ринулась к Снежке, взяла её за плечи и повела к мерцающему зёву портала.       — В штабе поговорим, — бросила Маша через плечо. Голос ровный, почти стерильный. Ни злости, ни тепла.       А взгляд Вари… Алёнка зацепилась за него краем сознания и не смогла оторвать. Варя всё говорила — что-то про субботник, про дисциплинарные меры, про то, что Алёнка драит теперь не только штаб, а полгорода, — но взгляд был странный. Не тот, которого она ждала. Не ненависть. Не презрение. Беспокойство. И — самое неожиданное — понимание. Варя не осуждала. Варя знала, что-то понимала. Алёнка моргнула. Внутри что-то качнулось — тёплое, тягучее, почти приятное. Это открытие отозвалось внутри сладким сумбуром и внезапным осознанием собственной значимости.

Теперь мне никто не посмеет указывать.

      Словно ядовитый шёпот прямо в ухо, в голове всплыли старые обиды. Не просто слова — въевшиеся под кожу занозы, которые она годами притворялась, что не замечает. Это ведь была лишь верхушка айсберга. «Гордый четвёртый член команды» — звучит как звание, а на деле значит «лишняя». «Нетитулованная принцесса» — вроде бы красиво, пока не поймёшь, что титула-то и нет, одна насмешка. «Маг огня Алёна Рыжова» — громко, внушительно, только вот за этим именем не стояло ничего настоящего. Пустые звуки. Сотрясание воздуха. На деле она всегда оставалась навязчивой прилипалой, которую терпели. Держали на расстоянии вытянутой руки, не пуская в тесный круг, где давно сложились свои ритуалы, свои шутки, свои взгляды, понятные без слов. Для неё там места не предусмотрели.

Чем я хуже? Слишком тупая для этих зазнаек? Или у их дружбы с самого начала был корыстный мотив?

      Ей хотелось развернуться и уйти — прямо сейчас, без слов, без прощаний. От этой компашки зануд и лицемеров. Пусть сами варятся в своём дерьме. Она даже перенесла вес на пятку, готовая шагнуть, но неожиданно для себя замерла.

Пойдёшь бродяжничать на улицах или сразу в канаву, идиотка?

      Голос был похож на её собственный, но другой — более интимный что-ли, жёсткий, без примеси привычной истерики. Рациональный, как лезвие. Алёнка скрипнула зубами. А ведь действительно — куда? В этом сказочном мире, где каждый куст — чья-то собственность, а каждая подворотня — чей-то интерес. К крестной? Она представила себе эту слащавую улыбку, приторный голос, объятия, от которых хочется мыться. От одной мысли свело скулы. Нет уж. Ни капли желания возвращаться. От наигранной опеки давно выворачивает насквозь.

Здесь кров, еда, информация. Уйдешь — будешь нищей девкой со скверным характером, которую подберут разве что как дешёвую проститутку. А жалости в этом мире не подают. Терпи. Используй. Убегать поздно.

      Алёнка глубоко вдохнула — так, что рёбра хрустнули, — и с дикой неохотой, будто ступая по битому стеклу, заставила себя переступить через гордость. Нога шагнула. Потом вторая. Неспешным, тяжёлым шагом она направилась к свету портала. Тот мерцал, подрагивал, бросал зеленоватые блики на землю. Нужно обдумать стратегию. Не как извиниться — плевать она хотела на извинения. А как сделать так, чтобы её простили. Или хотя бы сделали вид. Чтобы можно было и дальше сидеть в этом штабе, пить их кофе, читать их сводки. Наблюдать. Анализировать. Ждать.

Я пиздец как ненавижу это место.

      Она уже подходила к пульсирующему зёву портала, когда услышала в кустах противное, сухое шуршание. Алёнка замерла. Ну конечно. Что ещё могло испортить этот день? Может, парочка бомжей, решивших заняться любовью прямо на городской свалке?

Хотя нет, это было бы даже забавно. А вот реальность...

      Из-за обломков какого-то мусорного контейнера выкатилась мышь. Грязная шерсть слиплась колтунами, один ус обломан. Грызун даже не удосужился посмотреть по сторонам, явно пребывая в эйфории от собственной «гениальности». Мышь, не замечая Алёнку, хихикала себе под нос, сжимая в лапах какой-то украденный хлам — кажется, огрызок магического кристалла, тускло мерцающий в грязи.       Внутри Алёнки что-то медленно, почти лениво перевернулось. Не гнев. Не ярость. Холодная, спокойная ясность — как после душа. Та самая сбежавшая тварь. Тринадцатая. Она стояла в десяти шагах от портала и, кажется, искренне считала, что весь мир создан для её удобства.       — Мне удалось! Мне удалось! Я выжил! — пропищала тварь, предвкушая свободу.       Алёнка склонила голову набок. Мышь наконец заметила её, замерла, но не испугалась — только прижала украденный кристалл к груди и оскалилась мелкими жёлтыми зубами. Не поняла ещё.       — Ну привет, тринадцатая, — тихо, почти ласково сказала Алёнка. — А я тебя искала. — Пламя на кончиках пальцев вспыхнуло само — без приказа, без мысли. Просто отозвалось.       Алёнка почувствовала, как внутри всё закипает — не огнём, а чем-то вязким, тягучим, поднимающимся, тёмным. Этот писк действовал на нервы сильнее, чем проповеди Вари, сильнее, чем ледяной голос Снежки, сильнее, чем всё, что случилось за последний час. Она не стала атаковать сразу. Вместо этого сделала шаг из тени — медленный, почти ленивый, будто прогуливалась.       — Тебе удалось, — продолжила она. Голос прозвучал пугающе спокойно, с ноткой зловещего веселья.       Мышь дёрнулась, наконец заметила её, но было поздно. Алёнка смотрела на неё сверху вниз, чуть склонив голову, и в глазах у неё не было ни гнева, ни усталости. Только холодное, мутное любопытство. Глаза его расширились — бусины-зрачки заметались, отражая зелёное свечение портала. Грызун узнал её. Дёрнулся назад, заскрёб когтями по асфальту, оставляя белые царапины. Пискнул раз, другой — коротко, надрывно, — но вокруг было пусто. Только мусор, зола и подрагивающий свет.       Алёнка не торопилась. Она настигала её шагом — вальяжным, почти скучающим, — сокращая дистанцию неумолимо, как захлопывающаяся дверь. Подошва ботинка хрустнула по битому стеклу. Мышь задрожала. Мелкая дрожь пошла от кончика хвоста до острых лопаток. Алёнка видела это и чувствовала, как в груди разливается что-то плотное и тёплое — не ярость, а, пожалуй... Насыщение? Да. Она впервые за день никуда не спешила и ни перед кем не отчитывалась.       — Что же мне делать? — она прикинулась дурочкой, и её лицо исказила саркастичная, почти хищная улыбка. — Ты ведь слышал наш разговор, не так ли? Ты ведь всё слышал, маленькая ты дрянь.       — Я не хочу в темницу, пощади меня! — заверещала мышь, скрестив лапки перед собой. Хвост нервно хлестал по асфальту, выбивая пыль. — Я могу предложить информацию! Ценную! — она судорожно облизнулась, перебирая в голове варианты, как спасти свою шкуру.       — Ну, валяй, — властно бросила Алёнка, скрестив руки на груди. Огоньки на пальцах лениво перемигивались.       — Внук Морока... он планирует найти артефакты чёрной магии. Для чего — я точно не знаю, у меня лишь предположения... — мышь попыталась выкрутиться, с опаской косясь на пылающие руки своей мучительницы.       Честно говоря, ей было глубоко плевать, что там замышляет внук ебучего Морока. Сейчас бы просто закурить. Пропустить стаканчик чего покрепче. Провалиться в сон, забыв об этом проклятом дне, обо всех словах, сказанных и несказанных, о ледяных искрах и о том, как Маша уводила Снежку к порталу, не оглянувшись. Но виновник её боли и общего паршивого состояния стоял прямо перед ней. Дрожал. Ждал. И отпускать такой шанс сорвать злость она была не намерена.       — Ну и? — почти без эмоций уточнила она. — Мне тебя даже пытать не пришлось. Не сказать, что твоя информация тянет на «секретную».       Мышь залепетала что-то ещё — про координаты, про карту, про то, что знает больше, гораздо больше, и готова всё рассказать, только бы... Алёнка перебила его лёгким движением пальца. Одарив грызуна хищной, абсолютно недоброй ухмылкой, от которой того затрясло ещё сильнее. К её удивлению, настроение резко улучшилось. Ей чертовски нравилось ощущать власть над живым существом.       — Я сговорчивый! — тут же зачастил грызун, нервно сглатывая и прижимая уши к спине.       — Ну, если так... — Алёнка выгнула бровь.       Коротким, почти ленивым щелчком пальцев она пустила крошечные искры. Те послушно брызнули вниз, впиваясь мыши в лапки и в самый кончик облезлого хвоста. Шерсть вспыхнула и тут же погасла, оставив после себя горелый запах и тонкий, жалобный писк. Грызун взвизгнул, дёрнулся было бежать, но лапы подкосились — каждое движение теперь отдавалось ожогом, и он замер, мелко подрагивая.       — Он... Он точно пытается контролировать чей-то разум... — выдавил он, судорожно втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, чтобы не заскулить в голос. — Но... Но кто именно... Я не знаю...       — Приметы? Место? — уже скорее ради интереса, чем по необходимости, уточнила Алёнка.       — Что-то связанное с часами... Башня... Быть может... — залепетал грызун, дрожа и косясь на кончик собственного дымящегося хвоста. — Отпусти меня... Я не хочу туда снова... Прошу...       — Понятно, — с лёгким, едва уловимым огоньком в глазах согласилась она. — В темницу ты не пойдёшь... — Она глубоко задумалась, и пауза эта тянулась мучительно долго.       Алёнка наклонилась ближе, изучая его, словно диковинное насекомое. Её палец, с которого ещё стекало пламя, медленно опустился, почти ласково касаясь обожжённой щеки грызуна. Тот взвизгнул, отпрянул, упал на спину, но стоило ему поймать безумный, больной блеск в зрачках Алёнки, как грызун забился в панике. Он отчаянно заскрёб лапами, пытаясь подняться, цепляясь обгоревшими когтями за грубую почву.       Обожжённая кожа на лапках слезала грязными лоскутами, под ними проступало сырое, дёргающееся мясо. Каждое судорожное движение стягивало шкуру сильнее. Он почти встал, но лапа подвернулась, и мышь рухнула мордой в пыль, оставляя за собой влажный след из крови и собственных выделений. Из горла вырвался не крик — лишь тонкий, прерывистый хрип.       Алёнка смотрела. Просто смотрела, не вмешиваясь. Пальцы бездумно скребли по собственному рукаву, оставляя полосы сажи. Губы сами собой разошлись в странной, расслабленной полуулыбке — так бывает, когда долго не можешь почесать зудящее место и наконец добираешься до него ногтями.       — Ну куда же ты? — Алёнка приблизилась, склонившись над жертвой с наигранной жалостью. — Я ведь сначала хотела тебя просто прикончить, но ты такой... забавный. — она рассмеялась, и в этом смехе не было ничего детского или светлого — только сухой, ломкий звук, похожий на хруст стекла под каблуком.       — Ты... Хуже... — прохрипела мышь, захлёбываясь собственной кровью. Розовая пена пузырилась в уголках рта, стекала по подбородку. — Даже хуже... Чем внук Морока...       Эти слова будто замкнули что-то внутри — коротко, до искры. Алёнка не думала. Не взвешивала. Каблук пошёл вниз сам, со всей массой тела, и хруст вышел неприятный, влажный, с чавкающим отзвуком. Она давила, пока не перестало хрустеть. Под сапогом осталось только месиво — клочья серой шерсти, осколки костей и тёмная жижа, впитавшаяся в сухую землю. Запахло палёным и сырым железом. Алёнка перевела дыхание. Посмотрела на подошву, поморщилась, вытерла её о пучок травы. Только потом заметила, что в ушах стоит тишина — густая, ватная, будто весь звук выключили разом.

Переборщила.

      Алёнка стояла, не шевелясь. Только пальцы правой руки мелко подрагивали, и она прижала их к бедру, чтобы унять. В ушах ещё стоял тот самый хрип — короткий, влажный, — а теперь его сменила глухая, ватная тишина пустого переулка. Она смотрела на то, что секунду назад было живым существом, молящим о пощаде. Потом медленно, очень медленно перевела взгляд на свою подошву. Сглотнула. Воздух пах палёной шерстью и чем-то сладковатым.       — Твою мать... — вырвалось у мага огня. Голос был чужой, сиплый, будто она проорала весь день, хотя на самом деле почти не говорила.

Твою мать.

      Она резко отдёрнула ногу от месива, будто земля под ней стала горячей. Грудь сдавило — не от страха, от чего-то другого, чему она пока не могла подобрать название. Мысль билась в голове одна.

Я это сделала. Я. Это. Сделала.

      Алёнка огляделась. Переулок был пуст. Только портал всё так же мерцал в конце дороги, равнодушный, зелёный, зовущий обратно.

Кто-то мог видеть?

      Спустя вечность, с трудом выбравшись из ступора, она резко вскинула руку. Короткий, небрежный взмах — и от трупа не осталось даже костей. Лишь горстка серого пепла, которую тут же подхватил ветер и рассыпал по трещинам асфальта. Алёнка проследила за пеплом взглядом, пока последняя пылинка не исчезла.       Внутри что-то медленно оседало. Не страх. Не вина. И даже не та злость, что вела её последние часы. Что-то иное, поднимающееся из глубин живота — густое, тяжёлое, почти горячее. Она никогда не была слабой, сколько бы «друзья» ни пытались внушить ей обратное. Но ощутить это в действии… Понять, что жизнь врага оборвалась просто потому, что она так захотела? Даже не приказ, не необходимость — каприз. Её собственный.       Она прижала ладонь к груди, где всё ещё колотилось сердце — глухо, размеренно, без сбоев. Не от страха. От чего-то другого. Губы дрогнули, и она поймала себя на том, что уголки ползут вверх. Не улыбка — оскал узнавания. Вот, значит, как это бывает. Не в бою, не в горячке, а вот так — в тишине пустого переулка, над горсткой пепла.

Чертовски приятно.

      — Я не... — она попыталась оправдаться перед самой собой, но внутренний голос оказался беспощаднее любых слов.

Тварь была права. Даже он так не делал.

      Алёнка заставила себя выровнять шаг. Не бежать, не срываться — идти ровно, как ходят люди, которым не в чем себя упрекнуть. Получалось плохо. Ноги были чужие, непослушные, будто она заново училась ходить после долгой болезни. Она направлялась к порталу, стараясь придать походке привычную уверенность, получалось, но улыбка на лице становилась шире с каждым шагом. Слегка подташнивало — не от брезгливости, а от чего-то иного, поднимающегося изнутри. Пальцы дрожали, и она сжала кулаки чуть ли не крови.

Боль помогала. Боль была честной.

      Она похоронит эту тайну глубоко внутри. Сегодня она впервые переступила черту, которую сама же и нарисовала, и теперь внутри разливалось что-то липкое, тягучее, одновременно отвратительное и приятное. Она сохранит эту тайну. Она должна.       Перед тем как войти в портал, Алёнка в последний раз окинула взглядом это злосчастное место. Переулок был пуст и тих, только ветер гонял серый пепел по асфальту. И вдруг она заметила: на старой водосточной трубе, прямо над тем местом, где только что была мышь, сидела птица. Кажется, сова. Круглые глаза уставились прямо на Алёнку. Не моргая. С немым, почти осуждающим восхищением.

Она что, всё это время была здесь? Плевать.

      Подружки ждут. Нужно разыграть чувство вины. А может, и не разыгрывать? Да какая разница.

Я справлюсь. Как и всегда. Наверное… Нет, точно справлюсь!

      Она в последний раз посмотрела на водосточную трубу, где сидела сова, но той и след простыл. Тишина, навалившаяся после исчезновения птицы, показалась Алёнке давящей, почти осязаемой. Она прижала ладонь к груди, потом резко убрала. И зачем она решила спиздануть это сейчас?       Слова про бабушку Снежки вырвались сами — как гной из вскрытой раны. В тот момент это казалось идеальным способом ударить по больному, выбить почву из-под ног у этой «святоши». А теперь, когда адреналин схлынул, пришло холодное осознание: она только что выстрелила в саму себя. Снежка теперь либо не простит, либо окрепнет и припомнит. Второе вероятнее. Алёнка потёрла висок. Виски сдавило, как тисками, но она заставила себя выдохнуть и выпрямить спину.

Странная птица. Очень странная.