Тетрадь смерти: Чёрная благодать

Эпиграф: «Когда на тебя смотрят со всех сторон, единственный способ выжить — стать невидимым. Или идеальным. Что, в сущности, одно и то же.»

***

Ночь накрыла Токио плотным, влажным одеялом. Дождь, начавшийся ещё вечером, к полуночи превратился в монотонную морось — не ливень, не гроза, а именно то тягучее, бесконечное моросящее нечто, что проникает под кожу, забирается в кости и заставляет даже самые яркие огни города казаться размытыми, приглушёнными, словно смотришь на них сквозь запотевшее стекло. Окна отеля «Гранд-Парк», где временно обосновался штаб расследования, выходили на оживлённый перекрёсток, но сейчас, в третьем часу ночи, даже Сибуя затихла — редкие машины проносились по мокрому асфальту, разбрызгивая лужи, да одинокие прохожие спешили укрыться от непогоды, пряча лица под зонтами. Внутри номера царила особая, почти осязаемая тишина — та, что возникает, когда несколько человек работают на пределе своих сил, не произнося ни слова. Свет был выключен, только несколько телевизионных экранов, расставленных полукругом, отбрасывали на стены мерцающие, дёрганые тени. На каждом экране — записи с камер видеонаблюдения. Метро. Станции. Переходы. Турникеты. Люди, люди, люди — бесконечный поток лиц, фигур, силуэтов, сливающихся в серую, безликую массу. L сидел на своём обычном месте — на диване, поджав под себя ноги, с пультом в одной руке и неизменным куском рафинада в другой. Его глаза — тёмные, с глубокими тенями от недосыпа — неотрывно следили за экраном, где в замедленном режиме прокручивалась запись с камеры у турникетов станции Сибуя. На записи Рей Пенбер — в своём деловом костюме, с короткими чёрными волосами, аккуратно зачёсанными назад, и портфелем в руке — проходил через турникет, даже не глядя по сторонам. Обычный человек. Обычное утро. Ничего примечательного. Но L смотрел на эту запись уже в пятый раз. И с каждым просмотром его брови чуть сильнее сдвигались к переносице. В комнате, помимо него, находились ещё четверо. Соитиро Ягами сидел за столом, заваленным распечатками и отчётами, и тёр переносицу — жест, который появлялся у него только в моменты крайней усталости. Его очки сползли на кончик носа, но он, казалось, даже не замечал этого. Рядом с ним, уронив голову на скрещенные руки, спал Мацуда — молодой полицейский сдался первым, ещё час назад, и теперь тихо посапывал, даже во сне выглядя немного растерянным. Аидзава сидел в углу, на неудобном деревянном стуле, и методично, кадр за кадром, просматривал записи с другой камеры — его лицо было каменным, но красные, воспалённые глаза выдавали, что он держится на одном упрямстве. Моги, как всегда, работал молча — он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, с ноутбуком на коленях, и что-то печатал, даже не глядя на клавиатуру. И была ещё Рен. Она спала. Прямо на полу, в углу комнаты, подальше от экранов, чтобы свет не мешал. Кто-то — Ватари, конечно, кто же ещё — укрыл её мягким клетчатым пледом, и теперь она лежала, свернувшись калачиком, поджав колени к груди, и дышала ровно, глубоко, безмятежно. Её короткие чёрные волосы разметались по импровизированной подушке — свёрнутой куртке, — а на лице застыло то самое выражение умиротворения, которое появлялось у неё только во сне. Днём она была собранной, колкой, готовой в любой момент сорваться с места. А сейчас — просто уставшая девушка, которой нужно было хоть немного отдохнуть. L изредка бросал на неё быстрые, почти незаметные взгляды. Не проверял — просто смотрел. И отводил глаза раньше, чем кто-либо мог это заметить. Тишину нарушил звук открывающейся двери. Ватари вошёл в комнату, толкая перед собой небольшой сервировочный столик на колёсиках. На столике высилась целая батарея вафельных рожков, в каждом из которых красовались аккуратные шарики фисташкового мороженого — от одного до трёх, в зависимости от предпочтений каждого. Сам Ватари, как всегда, был одет безупречно — тёмное пальто, начищенные ботинки, ни единой морщинки на рубашке. Только в руках, вместо привычной чашки чая, он держал рожок с двумя шариками — для себя. — Фисташковое, — объявил он негромко, но достаточно, чтобы все, кто ещё не спал, подняли головы. — Свежее. Только что из мороженицы. Прошу. Первым отреагировал L. Он, даже не глядя, протянул руку, и Ватари вложил в его пальцы рожок с тремя шариками — как всегда. Детектив тут же поднёс мороженое ко рту и слизнул верхушку, не отрывая глаз от экрана. — Спасибо, Ватари, — сказал он с набитым ртом. — Идеальная консистенция. Ты увеличил содержание фисташковой пасты? — На полтора процента, — подтвердил старик, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка удовлетворения. — Вы заметили. — Конечно. Аидзава, не поднимая головы, буркнул: — Мне один шарик, пожалуйста. И кофе, если можно. Чёрный. Без сахара. — Уже готовится, — кивнул Ватари, протягивая ему рожок. — Будет через четыре минуты. Моги молча взял свой рожок с двумя шариками и, не произнеся ни слова, вернулся к ноутбуку. Только лёгкий кивок в сторону Ватари — единственный знак благодарности, который он позволял себе в такие моменты. Соитиро, протирая очки, взял рожок с двумя шариками и устало улыбнулся: — Ватари-сан, вы балуете нас. Откуда у вас здесь мороженица? — Я везде вожу её с собой, — спокойно ответил Ватари, словно это было само собой разумеющимся. — В разобранном виде. Собирается за двенадцать минут. Рюдзаки нуждается в сладком для поддержания работы мозга. А фисташковое — его любимое. С детства. L, услышав своё имя, даже не моргнул. Только слизнул ещё немного мороженого и нажал на паузу. — Остановите вот здесь, — сказал он, указывая на экран. — Ватари, посмотри. Мне нужно твоё мнение. Ватари, поставив сервировочный столик в угол, подошёл к экрану. На стоп-кадре был запечатлён момент, когда Рей Пенбер проходил через турникет станции Сибуя. В одной руке у него был портфель, в другой — небольшой конверт из коричневой бумаги. Обычный конверт. Ничего особенного. — Вот, — L ткнул пальцем в экран, оставляя на нём липкий след от мороженого. — Он заходит на станцию с конвертом. Запись с турникетов. Время — 7:43 утра. Зафиксировано тринадцатью камерами. Он переключил запись. Теперь на экране была платформа. Рей Пенбер стоял у края, ожидая поезда. Конверт всё ещё был при нём — он держал его вместе с портфелем, прижимая к боку. — Платформа. 7:47. Конверт на месте. Следующий кадр — вагон поезда. Камера, установленная под потолком, захватывала примерно половину салона. Рей сидел у окна, опустив голову. Его лицо было напряжённым, бледным — насколько можно было разобрать на зернистой записи. Портфель лежал у него на коленях, раскрытый. Рядом, на сиденье, — несколько листов бумаги. И конверт. Всё ещё там. — Вагон. 7:52. Конверт на месте. Он что-то пишет. Смотрит в ноутбук, потом пишет. Снова смотрит. Снова пишет. Это продолжается… — L быстро перемотал запись вперёд, — …один час и двадцать семь минут. За это время он ни разу не встаёт. Ни с кем не разговаривает. Только пишет. — Что он пишет? — спросил Аидзава, оторвавшись наконец от своего экрана. — Предположительно — имена, — ответил L. — Имена агентов ФБР. Кира заставил его это делать. Но как — мы пока не знаем. Он снова переключил запись. Теперь на экране была станция, где Рей Пенбер вышел из вагона. Двери открылись, он шагнул на платформу, сделал несколько шагов — и вдруг замер. Схватился за грудь. Пошатнулся. Упал. — 9:14 утра. Смерть наступила мгновенно. Сердечный приступ. L поставил запись на паузу и повернулся к остальным. — А теперь — внимание. — Он увеличил изображение, фокусируясь на руках Рея Пенбера. — Когда он выходит из вагона, в его руках нет конверта. В комнате повисла тишина. Даже Мацуда, который, казалось, спал, вдруг пошевелился и поднял голову, щурясь на экран. — Что значит — нет? — спросил он хриплым со сна голосом. — Куда он делся? — Именно, — L сунул в рот остатки рожка и захрустел вафлей. — Конверт исчез. Он не выбросил его на платформе — камеры это фиксируют. Он не оставил его в вагоне — во всяком случае, на сиденье его нет. Значит… — Значит, кто-то забрал его, — закончила Рен. Все обернулись. Она уже не спала — сидела, закутавшись в плед, и смотрела на экран прищуренными, но совершенно ясными глазами. Когда она проснулась, никто не заметил. Может, минуту назад. Может, раньше. — Кто-то, кто был в том же вагоне, — продолжала она, поднимаясь с пола и подходя ближе. Плед волочился за ней, как шлейф. — Кто-то, кого Пенбер не видел или не мог видеть. Кто-то, кто забрал конверт после того, как Пенбер вышел. — Именно, — подтвердил L, и в его голосе прозвучала та самая нота, которая появлялась, когда кто-то озвучивал его собственные мысли. — Кира был в том поезде. Он ехал вместе с Пенбером. Он заставил его написать имена. А потом, когда Пенбер вышел, он забрал конверт и скрылся. Аидзава нахмурился. — Но зачем? Зачем Кире рисковать и находиться в одном вагоне с жертвой? Он мог бы просто… — Потому что он хотел убедиться, — перебил его L. — Хотел лично проконтролировать, что Пенбер напишет все имена. Хотел видеть его лицо. Хотел… насладиться моментом. Кира — не просто убийца. Он — артист. Ему нужна публика. Даже если эта публика — его собственная жертва. Рен подошла к столику с мороженым, взяла свой рожок с двумя шариками — фисташковое уже начало подтаивать, но ей было всё равно — и села на пол у ног L, как делала всегда, когда хотела быть рядом, но не мешать. — Мы можем отследить, кто ещё был в том вагоне? — спросила она, слизывая мороженое. — Уже работаем, — ответил Ватари. — Но камеры в вагоне зафиксировали только Пенбера и ещё нескольких пассажиров, которые сидели далеко от него. Того, кто сидел непосредственно рядом с ним или позади него, камеры не захватили — слепая зона. Кто-то очень хорошо знал расположение камер. — Или просто повезло, — заметил Моги, не поднимая головы от ноутбука. Все вздрогнули — он так редко говорил, что каждый раз это производило эффект разорвавшейся петарды. — Везение в таких делах — тоже форма интеллекта, — парировал L. — Кира умён. Он просчитывает риски. Он знал, что камеры его не зафиксируют. Или… он сделал так, чтобы не попасть в кадр. Он замолчал, глядя на застывшее изображение Рея Пенбера, лежащего на платформе. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Только в глазах — застывший ужас, который не успел исчезнуть даже после смерти. — Он видел Киру, — тихо сказал L. — В последний момент. Когда обернулся. Он видел его лицо. И узнал. Рен посмотрела на L. В его глазах она увидела то, что видела редко, — не азарт, не любопытство, а что-то другое. Что-то похожее на… уважение? Нет. Скорее, признание силы противника. L редко встречал людей, которые могли бы играть с ним на равных. И теперь, кажется, он нашёл такого. — Мы найдём его, — сказала она тихо, но твёрдо. — Обязательно найдём. L не ответил. Только чуть заметно кивнул.

***

Утро в доме Ягами начиналось как обычно — с тихого гудения телевизора на кухне, запаха мисо-супа и размеренного стука палочек о край миски. Но в комнате Лайта, на втором этаже, царила совсем другая атмосфера. Лайт сидел за столом, склонившись над Тетрадью. Его правая рука, сжимавшая ручку, двигалась с методичной, почти механической точностью — имя, пауза, имя, пауза, имя. Страницы заполнялись одна за другой. Уже третий час он писал, не поднимая головы, не отвлекаясь на звуки с улицы, не реагируя на Рюка, который висел в своём излюбленном углу и с хрустом поедал очередное яблоко. — Лайт, — проскрежетал шинигами, разгрызая огрызок. — Ты уже четвёртый час пишешь. Я считать устал. Зачем тебе столько имён? Ты что, на год вперёд решил всех убить? Лайт не ответил. Только продолжал писать — ровно, аккуратно, без единой помарки. Рюк спустился с потолка, бесшумно приземлился на кровать и уставился на Лайта своими жёлтыми, немигающими глазами. — Эй. Я с тобой разговариваю. Игнорировать меня — невежливо. Я, между прочим, бог смерти. Ко мне нужно с уважением. Лайт наконец поднял голову. Его ореховые глаза смотрели на Рюка с тем самым выражением спокойного превосходства, которое бесило шинигами больше всего. — Я пишу на два месяца вперёд, — сказал он ровно. — Этого достаточно, чтобы, если со мной что-то случится — например, я попаду в больницу или меня задержат, — смерти не прекратились. Если казни преступников остановятся в тот же момент, когда я окажусь вне игры, это будет прямым доказательством моей вины. L мгновенно это поймёт. А так — у меня есть запас времени. Два месяца. За это время я смогу либо выбраться, либо придумать что-то ещё. Рюк хмыкнул и откусил ещё кусок яблока. — А если ты умрёшь? — Не умру. — Лайт снова склонился над Тетрадью. — Я не собираюсь умирать. Я стану богом нового мира. Боги не умирают. — Ну-ну. — Рюк закинул огрызок в рот и с хрустом разжевал его. — Знаешь, Лайт, ты, конечно, умный. Но иногда ты говоришь такие вещи, что даже мне, богу смерти, становится не по себе. — Это комплимент? — Это наблюдение. — Рюк потянулся за новым яблоком. — Кстати, о наблюдениях. Ты в курсе, что за твоим домом следят? Лайт замер. Ручка застыла над страницей. — Что? — Ага. — Рюк оскалился, обнажая острые зубы. — Я вчера летал над районом. Скучно было. И заметил машину. Стоит через два дома от вашего. Внутри — человек. Смотрит на ваш дом. Не уходит. Уже третий день там. Думал, ты знаешь. Лайт медленно отложил ручку. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах зажёгся холодный, опасный огонь. — Полиция, — сказал он тихо. — Они начали слежку. Значит, L подозревает семьи полицейских. И мою семью — в первую очередь. — Ну, твой отец — заместитель начальника, — пожал плечами Рюк. — Логично, что тебя проверяют первым. — Логично, — согласился Лайт. — Но это значит, что они могут пойти дальше. Прослушка. Камеры. Нужно быть осторожным. Он закрыл Тетрадь, убрал её в тайник за книжной полкой и встал. — Рюк, сегодня вечером ты поможешь мне кое с чем. — С чем? — Шинигами заинтересованно подался вперёд. — Проверим, насколько далеко они зайдут.

***

Лайт вернулся домой поздно вечером. Занятия в подготовительной школе затянулись, и он вошёл в прихожую, когда за окнами уже сгущались сумерки. В доме было тихо — никого не было дома. Это удивило немного Лайта. — Я дома, — произнёс он громко, снимая обувь. Не получив ответа, Лайт поднялся по лестнице на второй этаж, и, подходя к своей двери — замер. Что-то было не так. Он всегда, уходя, вставлял между дверью и косяком крошечный кусочек бумаги — такой маленький, что заметить его мог только тот, кто знал о его существовании. Если дверь открывали, бумажка падала. Сейчас она была на месте. Но стояла слишком ровно. Слишком аккуратно. Так, словно кто-то открывал дверь, заметил бумажку, а потом вставил её обратно, стараясь не оставить следов. Ручка... Она тоже стояла горизонтально. Что-то явно было не так. Лайт нахмурился. Он открыл дверь и вошёл в комнату. Рюк полетел следом за Лайтом. Ничего не заметив такого, он попытался заговорить с Лайтом, предлагал поиграть в видеоигры или записать еще имена преступников в тетрадь. Лайт же, в расслабленном состоянии... Или он отыгрывал идеально это состояние.... Шатался по комнате , все аккуратно просматривая и не отвечая на вопрос шинигами, на что получил недоуменные вопросы, почему пошли игноры? Через минутку, Лайт взял любимую куртку и пошел к двери, чтоб еще раз перепроверить бумажку и незаметно для камер, увидел... тонкий сломанный стержень.... который он всегда оставляет в петлях двери..... Так сказать, понять, действительно кто-то еще заходил бы в комнату его, пока Лайт отсутствовал. Лайта именно и смутило.... Бумажка... Ровно на месте и осталась... как он ее и оставлял утром. Вернувшись в комнату за кошельком, Лайт вскоре вышел из дома, направившись в магазин. К этому моменту подлетел уже Рюк, в полном недоумении, что происходит. Он парил над Лайтом, и его жёлтые глаза светились в темноте, как два маленьких фонаря. Вечерний воздух был прохладным, пахло сыростью и опавшей листвой. Лайт медленно пошёл по тротуару, не оглядываясь, не ускоряя шаг. Обычный школьник, который вышел в магазин. Ничего подозрительного. — Лайт! — прошипел Рюк, наклоняясь к самому уху парня. — Ты чего меня игнорируешь? Я тебе важную вещь хотел сказать!... — Тихо, — процедил Лайт сквозь зубы, не разжимая губ. — Не здесь. Они отошли на несколько кварталов, свернули в тихий переулок, где не было ни фонарей, ни прохожих. Лайт остановился, прислонился к стене и наконец поднял голову к Рюку. — Теперь говори. — Фух, — выдохнул шинигами. — Я уж думал, ты меня совсем игнорировать будешь. Знаешь, у меня неприятное ощущения, будто за нами следят.... — Я предполагаю, что были поставлены камеры в доме...возможно прослушки...а может то т другое. — заметил Лайт, судорожно проверяя куртку на наличие прослушек которых, к его счастью, не было в одежде. Глянув на Рюка, Лайт вздохнул. От этого шинигами было мало толку, когда дело касалось чего-то, кроме яблок и развлечений. Но сейчас он мог пригодиться. — Рюк, — сказал он, глядя прямо в жёлтые глаза бога смерти. — Ты можешь видеть то, что не видят люди. Если в моём доме есть камеры или прослушивающие устройства, ты их найдёшь. Они маленькие, спрятанные. Но для тебя они должны быть заметны. — Ну, допустим, — протянул Рюк. — И зачем мне это делать? — Потому что, если в доме прослушка, я не смогу свободно разговаривать с тобой. И также яблоки...ты не сможешь их кушать как раньше, пока в комнате висят камеры... — Логично. Но что я получу взамен? — Яблоки. — Лайт улыбнулся. — Столько, сколько захочешь. Каждый день. Свежие. Сочные. Сладкие. Ты же любишь яблоки, Рюк? Конечно яблоки будешь есть не в доме, но я позабочусь о твоих яблоках, если ты мне поможешь... Глаза шинигами загорелись. Ты найди мне все камеры и прослушки в доме — продолжил Лайт — а я буду кормить тебя яблоками. Идёт? — Идёт! — Рюк чуть не захлопал в ладоши от радости. — Я найду тебе всё! Каждую мелочь! Ты не пожалеешь, Лайт! — Отлично. — Лайт отлепился от стены. — Тогда начнём прямо сейчас. Возвращаемся домой. Ты летишь впереди, ищешь всё, что похоже на камеру или микрофон. Запоминаешь, где что находится. А я пока сделаю вид, что ничего не замечаю. — Понял! — Рюк взмыл в воздух и исчез в темноте. Лайт проводил его взглядом и медленно пошёл обратно к дому. По пути он зашёл в круглосуточный магазин и купил несколько журналов — те самые, «для подготовки к экзаменам». Только на обложках красовались не формулы и не исторические даты, а улыбающиеся девушки в купальниках. Лайт выбрал самые безобидные — ничего откровенного, просто модные журналы с фотосессиями на пляже. Достаточно, чтобы создать нужное впечатление. Он вернулся домой, поужинал вместе с семьёй — мать приготовила карри, Саю щебетала о каком-то актёре, отец, как обычно, отсутствовал, — и поднялся в свою комнату. Закрыл дверь. Сел за стол. Достал один из купленных журналов и раскрыл его на середине — там, где улыбающаяся модель в красном бикини позировала на фоне океана. И замер. Он знал, что на него смотрят. Знал, что где-то в этой комнате — а может, и не только в этой — спрятаны камеры. Знал, что каждое его движение фиксируется. И поэтому он играл. Лайт листал журнал медленно, с лёгкой, чуть смущённой улыбкой — так, как листал бы обычный семнадцатилетний парень, который хочет казаться взрослее, но всё ещё немного стесняется. Он задерживался на некоторых страницах чуть дольше, чем на других. Хмурился, будто изучая что-то важное. Кивал. Снова листал. В это время, где временно разместился временная штаб квартира, а именно в новом отеле, новый номер, со всеми удобствами для слежки, Соитиро Ягами сидел перед монитором и смотрел на своего сына. Его лицо медленно заливалось краской. — Что… что он делает? — пробормотал он, поправляя очки. Рядом с ним сидел L, поджав под себя ноги и поедая очередной рожок мороженого. Он мельком глянул на экран и пожал плечами. — Смотрит журналы. С девушками. В купальниках. Это нормально для его возраста, Ягами-сан. Ему семнадцать. Гормоны. — Но он же… он всегда был таким серьёзным! — Соитиро потёр лоб. — Я никогда не видел, чтобы он интересовался… такими вещами. — Возможно, вы просто не замечали, — спокойно ответил L. — Подростки умеют скрывать свои интересы от родителей. Это естественно. Я бы на вашем месте больше беспокоился, если бы он не интересовался. Соитиро вздохнул и отвёл взгляд от экрана. — Наверное, вы правы, Рюдзаки. Просто… это мой сын. Мне трудно думать о нём в таком ключе. — Понимаю, — кивнул L. — Но для расследования важно фиксировать всё. Даже такие… личные моменты. Тем временем в комнате Лайта Рюк, невидимый для камер, закончил обход дома и теперь висел прямо над столом, заглядывая через плечо парня. — Я всё нашёл, — прошептал он. — Шестьдесят четыре прослушивающих устройства. Тридцать две камеры. Они везде, Лайт. В гостиной, на кухне, в коридорах, в ванной. Даже в туалете. Но в ванной и туалете камеры выключены — только звук. Видимо, постеснялись. Лайт едва заметно кивнул, продолжая листать журнал. — Ага... Что это у нас тут? — спросил Лайт, специально для Рюка зашифровывая фразы, продолжая палиться в журнал. — В твоей комнате — четыре камеры и восемь микрофонов. Одна камера в книжной полке, одна в потолочном светильнике, одна в розетке возле стола, одна вон там, за шторой. Микрофоны — в стенах, в столе, в кровати. Они хорошо спрятаны, но я их вижу. Лайт перевернул страницу. На этот раз на фотографии была девушка в синем купальнике, сидящая на песке. Он задержался на ней чуть дольше — ровно настолько, чтобы наблюдатели заметили, но не настолько, чтобы это выглядело неестественно. Тихо угукнув, Лайт закрыл журнал, сделав вид уставшего подростка, который повелся на обложку журнала.. Встав с кровати, Лайт заранее подготовил тайник в своем шкафу в специальной обложке, где лежали несколько выпусков подобных журналов. Специально прям перед камерой, Лайт спрятал свой журнал. Нужно быть осторожным. Очень осторожным. Играть роль идеального сына, идеального студента, идеального человека. Без единой ошибки. Без единого прокола.

***

Ужин в доме Ягами проходил, как всегда, в шесть часов вечера. Сатико Ягами, мать Лайта и Саю, расставляла на столе тарелки с рисом, мисо-супом и жареной рыбой — простой, но сытный ужин, какой она готовила каждый день на протяжении многих лет. Соитиро, как обычно, отсутствовал — работа, дело Киры, бесконечные совещания. Лайт и Саю сидели за столом, ожидая, пока мать закончит сервировку. Саю — младшая сестра Лайта, миловидная девушка с длинными каштановыми волосами и живыми, всегда любопытными глазами — не могла усидеть на месте. Она то и дело поглядывала в сторону гостиной, где работал телевизор, и прислушивалась к доносящимся оттуда звукам. — Мам, можно я посмотрю «Любовь и звёзды»? — спросила она жалобным голосом. — Там сегодня Хидэки Рюга признаётся в любви главной героине! Я весь день ждала эту серию! — Саю, ужин важнее, — мягко ответила Сатико, ставя на стол последнюю тарелку. — Потом посмотришь в записи. — Но ма-ам! — Саю надула губы. — Это прямой эфир! В записи уже не то! Лайт, который до этого молча ел рис, поднял голову и спокойно сказал: — Мам, давай включим телевизор в столовой. Всё равно отца нет, а Саю всё равно не успокоится, пока не посмотрит. Сатико вздохнула, но улыбнулась. — Хорошо. Только звук сделайте потише. Саю радостно захлопала в ладоши и бросилась в гостиную. Включив нужную программу на большом телевизоре. На экране молодой актёр с длинными, блондинистыми волосами и пронзительным взглядом — тот самый Хидэки Рюга, кумир миллионов японских школьниц, — стоял под цветущей сакурой и, запинаясь от волнения, признавался в любви девушке с большими глазами и дрожащими губами. — Я… я всегда… с первого дня, как увидел тебя… — голос актёра срывался, в глазах блестели слёзы. — Я люблю тебя, Юки-тян! Пожалуйста, будь со мной! Саю прижала ладони к щекам и едва не запищала от восторга. — Боже мой, он такой милый! Лайт, ты только посмотри! Он же идеальный! Почему в реальной жизни таких нет? — Потому что это сценарий, — спокойно ответил Лайт, продолжая есть рыбу. — В реальной жизни люди так не говорят. И хорошо, что не говорят. Это звучит неестественно. — Ты просто ничего не понимаешь в романтике! — фыркнула Саю. — Вот вырастешь — поймёшь. Лайт ничего не ответил, только едва заметно улыбнулся. В другой ситуации он, возможно, поддержал бы разговор, но сейчас его мысли были заняты другим. Он знал, что каждое его слово, каждое движение фиксируется. И поэтому он играл роль — роль обычного, немного занудного старшего брата, который слишком серьёзен для своих лет. Внезапно картинка на экране дрогнула. Романтическая сцена сменилась заставкой экстренного выпуска новостей — белые буквы на красном фоне. Саю возмущённо вскинулась: — Эй! Что такое?! Только началось самое интересное! На экране появился диктор с серьёзным лицом. Он откашлялся и начал читать с листа: — Экстренное сообщение. Интерпол принял решение направить в Японию объединённую группу детективов из развитых стран для расследования дела серийного убийцы, известного как Кира. Общая численность группы составит одну тысячу пятьсот человек. Представитель Интерпола заявил, что поимка Киры является приоритетной задачей международного сообщества, и выразил уверенность, что совместными усилиями преступник будет найден и обезврежен в кратчайшие сроки. Саю, забыв о своей романтической драме, уставилась на экран широко раскрытыми глазами. — Ого! Полторы тысячи детективов? Это же целая армия! Они что, правда думают, что Кира настолько опасен? Сатико покачала головой, поджав губы. — Бедные люди. Столько сил тратят на поимку одного человека. А ведь Кира убивает только преступников. Может, если бы полиция лучше работала, и Киры бы не понадобилось? — Мам! — Саю округлила глаза. — Ты что, поддерживаешь Киру? — Я не поддерживаю убийства, — спокойно ответила Сатико. — Но я понимаю, почему люди его поддерживают. Когда система не работает, люди ищут другие способы. Лайт слушал этот разговор молча, не поднимая глаз от тарелки. Внутри него всё ликовало. Полторы тысячи детективов? Это не угроза. Это подарок. L, очевидно, приложил руку к этому решению — или, по крайней мере, одобрил его. И это была ошибка. Огромная ошибка. — Знаете, что я думаю? — сказал он наконец, откладывая палочки. — Это полная глупость. Саю и Сатико посмотрели на него с удивлением. — Почему? — спросила Саю. — Потому что объявлять об этом на всю страну — значит предупредить Киру. — Лайт говорил спокойно, рассудительно, словно читал лекцию. — Если бы они действительно хотели его поймать, они бы действовали тихо. А так — они просто дают ему время подготовиться. Кира умён. Он теперь знает, что за ним охотятся полторы тысячи человек. Он станет ещё осторожнее. И поймать его будет в десять раз сложнее. — Может, они хотят его запугать? — предположила Саю. — Киру не запугать, — ответил Лайт, и в его голосе прозвучала странная, почти металлическая нотка. Саю поёжилась. — Ты говоришь так, будто знаешь его. Лайт улыбнулся — мягко, по-доброму. — Просто пытаюсь мыслить логически. Если хочешь поймать хищника, не кричи на весь лес, что ты идёшь. Подкрадись тихо. И ударь, когда он не ждёт.

***

После ужина Лайт поднялся в свою комнату, захватив с собой пачку чипсов и бутылку воды. Он закрыл дверь, сел за стол, разложил учебники и тетради. Он заранее смог подготовиться... Эл ждал небольшой сюрприз в виде разочарования. Лайт смог иделаьно продумать свое Алиби, с учетом также расставленных в комнате камер, в которых все таки были слепые зоны. Сев за свое рабочее место, Лайта достал все учебники и тетрадь. Самое время готовиться к экзаменам.... Ну или так будут видеть со стороны. Он аккуратно, стараясь не шуметь, развернул пачку чипсов внутренней стороной к себе. Внутри, за слоем фольги, был спрятан крошечный портативный телевизор — экран размером с ладонь, подключённый к миниатюрной антенне. Рядом лежал маленький, аккуратно сложенный листок бумаги — страница, вырванная из Тетради смерти и маленький карандаш, попутно начиная правой рукой задачи из учебник и что-то комментируя для себя. К этому моменту, Рюк, сделавший наверно уже 70 круг по дому, опять по просьбе Лайта, уставший и замученный плюхнулся на кровать. — Все на месте, — подтвердил Рюк. — Я проверил. Шестьдесят четыре прослушки. Тридцать две камеры. Ни одна не сдвинулась. Они следят за тобой, Лайт. Постоянно. Рюк присвистнул. — Ого. Ты это заранее подготовил? — И тут верный ответ — Лайт завуалированно ответил, следом включил телевизор. — Знаешь, Лайт, — задумчиво произнёс Рюк, наблюдая за ним, — ты либо гений, либо сумасшедший. Либо и то, и другое. Лайт усмехнулся и продолжил писать. Одно имя. Второе. Третье. Телевизор в пачке показывал криминальную хронику — преступники, которых разыскивала полиция, дела, которые ещё не были закрыты. Идеальные цели. Никто не заподозрит, что они умерли не просто так, — ведь Кира убивает преступников, это его почерк. Но никто не узнает, что он делает это прямо сейчас, сидя в своей комнате, под прицелом десятков камер. Ведь под камерами у Лайта идеальное алиби. Ни телевизора, ничего. Чисто решение упражнений... И все на глазах у Эл. Не ли этого стоило желать? Через полчаса пачка чипсов опустела. Лайт скомкал пакет и благополучно выбросил в свое ведро, попутно успев вытащить маленький листок. Так сказать улика... И ему вообще не было жаль выбрасывать маленький телевизор... Особенно, когда за ним ведется такая слежка. — Вот и всё, — сказал Лайт тихо, закрывая учебники и тетради, следом начав от усталости подтягиваться. — Теперь можно спать. Но никто из тех, кто сидел по ту сторону камер, не знал, что этот «обычный школьник» только что отправил на тот свет ещё троих, хоть и мелких, но преступников.

***

Утро следующего дня выдалось солнечным и ясным. Сатико Ягами, как всегда по субботам, занималась уборкой. Она собрала мусор со всего дома — пустые упаковки, старые газеты, ненужные чеки — и вынесла его в большой мусорный бак у ворот. В том числе и пустую пачку из-под чипсов из комнаты Лайта. Рюк, который наблюдал за этим процессом, сидя на крыше, тихо хмыкнул. — Либо ты слишком хорошо заметаешь следы, Лайт, — пробормотал он себе под нос, — либо ты просто псих. Второе, наверное, вернее. Через час приехал мусоровоз. Рабочие в синих комбинезонах быстро и сноровисто опорожнили баки, и машина, громыхая, уехала прочь. Вместе с ней исчезли и все улики — крошечный телевизор, всё, что могло бы выдать Лайта.

***

В штабе расследования тем временем кипела работа. L сидел перед мониторами, на которые транслировалось изображение с камер в доме Ягами. Рядом с ним, на полу, сидела Рен, обхватив колени руками. Соитиро стоял у окна, скрестив руки на груди, и хмуро смотрел на экраны. Аидзава и Мацуда сидели за столом, просматривая отчёты. Моги, как всегда, работал молча в углу. — Что-нибудь подозрительное? — спросил Соитиро, не оборачиваясь. — Ничего, — ответил L. — Ваш сын ведёт себя образцово. Учится, ест, спит. Смотрит журналы с девушками. Обычный подросток. Рен подняла голову. — Ты думаешь, он что-то скрывает, Ягами-сан? — Не знаю. — L покачал головой. — Такое ощущение, будто нас разыгрывают.... Идеальный сын. Идеальный ученик. Идеальный человек. А идеальных людей не бывает. — Это не доказательство, — заметил Соитиро . — Многие люди стремятся быть идеальными. Это не делает их преступниками. — Кроме того, что он слишком умён для своих лет, — добавила Рен. — Вы сами это говорили. И я заметила. Когда мы смотрели запись его разговора за ужином — о том, что Интерполу не следовало объявлять о присылке детективов, — он говорил так, будто сам был детективом. Или… преступником, который просчитывает действия полиции. — Это может быть просто совпадением, — возразил Аидзава. — Умный парень высказал умную мысль. Что в этом подозрительного? — Всё, — ответила Рен. — В этом всё подозрительное. Потому что он не просто умный. Он мыслит как стратег. Как человек, который привык просчитывать ходы противника. Обычные семнадцатилетние парни так не мыслят. Они думают о девушках, об экзаменах, о том, как заработать карманные деньги. А он думает о том, как Интерполу следовало ловить Киру. В комнате повисла тишина. Каждый обдумывал её слова. L первым нарушил молчание. — Ты права, Рен. Ягами Лайт — необычный подросток. Но это не делает его Кирой. Пока. Мы продолжим наблюдение. Рано или поздно, если он — Кира, он допустит ошибку. Все допускают ошибки. Даже гении. Рен кивнула, но в её глазах читалось сомнение. Она чувствовала — что-то здесь не так. Что-то ускользало от неё, от L, от всех них. И это «что-то» было связано с этим идеальным, слишком умным, слишком спокойным парнем по имени Ягами Лайт.

***

Вечером, когда все разошлись по домам или временным комнатам в отеле, Рен и L остались вдвоём в штабе. Мониторы всё ещё работали, транслируя изображения из дома Ягами, но звук был отключён — Лайт уже спал, и смотреть было не на что. Рен принесла из кухни две чашки — себе воду с лимоном, L — пирожное с клубникой, тоже его любимое лакомство. Она села на пол рядом с ним — не напротив, а именно рядом, плечом к плечу, — и молча протянула ему тарелку. — Держи, гений. Заслужил. L взял вилку, подцепил кусочек пирожного и отправил в рот. Прожевал. Кивнул. — Ватари опять перестарался с кремом. — Ой, да ладно тебе, — фыркнула Рен, отпивая воду. — Ты ворчишь, а сам уже половину слопал. Крем ему не нравится. В детстве ты мог банку сгущёнки за раз умять, я свидетель. — Это было в целях повышения глюкозы для мозга, — невозмутимо ответил L. — Научный подход. — Ага, «научный». — Рен хмыкнула. — Ватари потом три дня отпаивал тебя чаем и грозился спрятать все сладости в сейф. — Он до сих пор так делает. Просто я научился взламывать сейфы. Рен тихо рассмеялась, покачав головой. Они сидели в тишине несколько минут. Рен смотрела на экраны, где спящий Лайт даже во сне выглядел идеально — ровная поза, спокойное лицо, ни одного лишнего движения. — Знаешь, что меня пугает? — спросила она наконец. — Что? — Он не ошибается. Вообще. Ни в чём. Я просмотрела записи за всё время наблюдения — он ни разу не сделал ничего, что можно было бы счесть подозрительным. Ни одного лишнего взгляда, ни одного странного движения, ни одной неосторожной фразы. Так не бывает, Эл. Люди ошибаются. Все. Кроме него. L задумчиво доел пирожное и облизал вилку. — Ты права. Это ненормально. Но, возможно, он просто очень осторожен. Или очень хорошо подготовлен. — Или он знает, что за ним следят. L повернулся и посмотрел на неё. В его тёмных глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли восхищение её проницательностью. — Ты думаешь, он знает о камерах? — Не знаю. — Рен покачала головой. — Но если он — Кира, то он должен был предположить, что рано или поздно за ним начнут следить. И подготовиться. Может быть, он играет роль. Идеальную роль идеального сына. — Тогда мы должны быть ещё внимательнее, — сказал L. — Если он играет, рано или поздно он устанет. И допустит ошибку. Все актёры устают. Рен кивнула и отпила воды. Усталость наваливалась на неё — долгие часы наблюдения, недосып, постоянное напряжение. Она чувствовала, как глаза слипаются, но не хотела уходить. Не хотела оставлять L одного. Она чуть подвинулась ближе — не специально, просто инстинктивно, ища тепла и опоры, — и положила голову ему на плечо. Её глаза закрылись сами собой. L замер. Его рука с вилкой застыла в воздухе. — Рен? — М? — Ты уронила голову. — Ничего я не уронила. Я её положила. Разницу чувствуешь? — Чувствую, что моё плечо теперь выполняет функцию подушки. Это не было оговорено в моём контракте. — Твой контракт — филькина грамота, — пробормотала она, уже проваливаясь в сон. — Я его сама печатала. Там мелким шрифтом написано: «Разрешается использовать плечо Рюдзаки как подушку в случае крайней усталости». — Я не помню этого пункта. — Потому что ты его не читал. Ты вообще читаешь только отчёты о преступлениях и этикетки на упаковках сахара. L помолчал. Потом уголки его губ чуть дрогнули. — Логично. — Вот именно. А теперь заткнись и дай поспать. И не вздумай двигаться. Если я проснусь на полу — утром съем все твои запасы рафинада. Лично. У меня ключи от сейфа Ватари. — Это шантаж. — Это мотивация. L медленно, очень медленно расслабился. Его плечо перестало быть каменным, дыхание выровнялось. Он осторожно, почти невесомо, поправил край пледа, который сполз с её плеча. — Спи, — прошептал он одними губами. — Только без храпа. У меня репутация. — У тебя репутация чудика, который сидит босиком и ест сахар пачками, — сонно отозвалась Рен. — Храп её не испортит. L ничего не ответил. Только чуть заметно покачал головой, и в этом жесте было что-то очень тёплое. Что-то, что он сам ещё не до конца понимал. За окнами Токио медленно гасли огни. Ночь вступала в свои права, укрывая город тёмным, бархатным покрывалом. А в штабе расследования великий детектив L впервые в жизни не мог сосредоточиться на деле — потому что на его плече спала девушка, которая умела взламывать сейфы, помнила его детство и грозилась съесть весь его рафинад. И он не знал, что с этим делать. Но, кажется, ему это начинало нравиться.