"romance de férias"

Рутина, ранее не приносящая явного дискомфорта, начала невыносимо давить на поджилки, будто нарочно нарушая сердечные ритмы и заставляя задуматься о благополучии своего здоровья. Хонджун никогда не был из тех, кому плевать на своё здоровье — тем более, с его ритмом работы. Ежегодные проверки никогда не выявляли серьёзных проблем, но, поддёрнутый особой городской бледностью, Хонджун и без проблем со здоровьем создавал впечатление чистой воды призрака. Особенно когда его в редкие возможности навещали друзья. — На тебя смотреть страшно! — сокрушается Сонхва, бегая по квартире и раскладывая самые необходимые вещи на ближайшие несколько дней. У них с Минги есть квартира в Сеуле, но они с Хонджуном не виделись целых два месяца из-за очередной командировки, поэтому решили пару дней провести вместе. — Совсем себя запустил! Просто немыслимо! Минги, сидящий в кресле напротив многозначительно молчащего хозяина квартиры, наконец снимает свои надоедливые солнечные очки и обескураженно вздыхает. Отчитывать друзей не в его стиле — все взрослые люди, в конце концов, — но своего парня поддержать надо. — Хва прав. Тебе стоит хоть раз подумать о себе. — Я дума— — "О себе" – не равно "о работе"! — раздражённо обрывает его Сонхва и слегка хлопает Хонджуна по голове тонким журналом. Не больно, но отрезвляюще — но больше, конечно, возмутительно. Минги моргает несколько раз, будто прогоняя из-под век странно образовавшийся образ, и пожимает плечами, ловя возмущённый взгляд Хонджуна. "Потерпи, он просто беспокоится о тебе" — фраза, что молча висит в неловко повиснувшей тишине. Сонхва — что поражает даже больше этого беспардонного шлепка по голове — сдаётся первым. — Извини, Хонджун~а, — Сонхва приближается к младшему сзади, через диван притягивая его голову к себе и оставляя невесомый поцелуй на макушке. Хонджун, привычно, взбрыкивается — ненавидит, когда его "воспитанные югом" друзья начинают вести себя... так. — Я правда просто переживаю. Представь, если бы кто-нибудь из нас с Минги так себя запустил. Разве ты бы не переживал? Хонджун насупливается, но молчит. Сколько Хонджун помнит их долгую дружбу, столько Сонхва и Минги были детьми солнца. Они всегда путешествовали и ездили по командировкам в тёплые страны, неоднократно уговариваая Хонджуна присоединиться к их путешествию и дать себе более чем заслуженный отдых. Который он, по правде говоря, мог позволить себе хоть трижды за раз. Хонджун никогда намеренно не пренебрегал компанией своих друзей – они были адекватными и никогда не напрягали своё окружение чрезмерными проявлениями любви. В меру милые друг с другом и в меру приличные. Хонджун это в них бесконечно ценил. Да и путешествия — это круто. Однако работа — приоритет. Всё, что мешает работе — в сторону или удалить. Ничего не должно мешать достижению цели. Тем более такая мелочь, как отпуск. Но Хонджун не раз с почти нескрываемой завистью смотрел на своих друзей. Счастливые, свободные, всегда торопящиеся на очередной рейс. Что-то в этом манило, но Хонджун не совсем понимал, что конкретно. Чему конкретно он завидует. Чего конкретно желает так сильно, что поджилки сводит судорогой. В конце концов... может, к чёрту всё? Весь этот душный Сеульский воздух, невозможная атмосфера постоянной беспрерывной работы ради того, чтобы умереть во имя переработки и корейского духа. Хонджун обожал свою работу всем сердцем, но, кажется, именно эта работа легла на его плечи тяжелейшей, невыносимой ношей. Он не знал, почему решение уехать оказалось одновременно таким тяжёлым и настолько лёгким. Просто взять и уехать, чего думать? Хонджун, закономерно, не позволил себе размышлять над своим решением слишком долго. Правда, визги Минги по телефону заставили на секунду засомневаться, однако Сонхва, перехвативший трубку, отрубил всё на корню, сказав номер их рейса, дату и время отлёта на Фернанду-ди-Норонья — архипелаг в Бразилии, славящийся пляжным туризмом. Ощущение, что это решение в какой-то степени является судьбоносным, оседает приятными мурашками.

***

Проблемы начинаются ещё в самом начале планирования отпуска. Они выражаются не в поиске отеля, времени заселения, покупке билетов, а... — А какую одежду вообще брать? Минги сканирует чёрные толстовки, чёрные штаны, чёрное бельё, чёрные майки... — В твоём случае — никакую. Фигачь в труханах, не ошибёшься. Если бы Хонджун не сидел посередь гостиной в нескольких метрах от Минги, по чужой — не сильно мыслящей — бошке прилетела бы приличная оплеуха. — По ощущениям, ты не был в отпуске примерно никогда. — Три года. Минги нервно хохочет и зачесывает пятернёй отросшие волосы. — Хоть по магазинам ходить не разучился? С тобой пойти? Прикупишь себе новую одежду, а ещё плавки, солнечные очки, спф– — Соображу как-нибудь, спасибо, друг, помог, чем смог, — язвительный голос совершенно не скрывает вскипающего недовольства, но Минги лишь смеётся широкой улыбкой – его хён, сидящий со скрещенными ногами на полу, напоминает взъерошенного воробушка. — Про спф реально не забудь, твоя девственная кожа на Бразильском солнце сгорит за считанные секунды, — Хонджун кидает в него футболку. — Я как никогда серьёзен!

***

Оказывается, если иногда — но лишь в крайнем случае — слушать Минги, может получится нечто толковое. Правда, Хонджуну это испытать не пришлось, так как не привыкшая к жарящему солнцу кожа сгорела действительно за считанные – ладно, так уж и быть – минуты. Сонхва грустно пошутил, что кожа их сеульского крота так же драматична, как и он сам, и даже скромная доза ультрафиолетого излучения заставила её заплакать и покрыться опаленной шкуркой, что больно горячила при каждом прикосновении заживляющего крема. Благо, Минги раскинул мозги в нужном направлении и закупился запасом на целый отпуск. Честно говоря, выбор чужой одежды также оставил желать лучшего — пара вопросительными взглядами окинула скромный запас новой — а может и не новой, они не могут быть уверены — одежды слегка разнообразных оттенков и посмотрели на весьма взбешенного такой реакцией Хонджуна. — Мы тебя, конечно, любим, но в таком виде в отпуск отпустить не можем. Раз они уже в Бразилии, друзья предлагают пройтись по местным ларькам в поисках аутентичной культурной одёжки, на что Хонджун щетинится, словно загнанный в угол ёжик, и находит на картах приличный торговый центр. В этот раз в нелегком пути его сопровождают оба, поэтому и помогают найти приятных цветов и фасонов льняные костюмы, которые Хонджуну приходятся очень даже по вкусу. Правда, сначала он ворчит ради приличия, но потом соглашается, что они выглядят на нём приятно. Украшениями Минги обещает поделиться, странно подмигивая.

***

Впервые к морю спустились лишь на следующий день часам к пяти, чтобы Хонджун не начал ныть от боли в обожжённой шее, плечах и руках. Прибрежный океан пестрел яркими магазинчиками, шумными барами, дорогими ресторанами и верандами, с которых громкими басами раздавалась пляжная музыка. Кажется, даже украшения на молодых танцующих юношах и девушках звенели счастливыми и пьяными переливами и разносились на километры вокруг. — Вечером город ещё прекраснее, чем днём, поверь, — Сонхва без стеснения улыбается, неизменно придерживая Минги под руку, а второй удерживая на плече пляжный шоппер. — Сегодня купаться тебе ещё не стоит, а завтра уже можно. Это средство самое сильное, которые мы нашли здесь, быстро заживёт. — Ага. Хонджун буркает совсем тихо, привыкший к чрезмерной заботе своего друга и одновременно старающийся подавить свою гордость. Он всеми силами старается расслабиться и вести себя, как обычный турист. Молодые люди, пьяно хохоча, пробегают мимо, веселясь и цепляясь друг за друга в легкомысленном танце страсти. Не уходит от взгляда и то, как вульгарно все здесь одеваются, даже не находясь близко к морю. — Это бар, где мы работаем, — из оцепенения вырывает голос Минги и тот факт, что Хонджун грубо впечатывается в спину остановившегося Сонхва. Старший улыбается мягко и легко цепляет чужое плечо, разворачивая и проталкивая в открытую деревянную калитку. — Скоро начинается моя смена на диджейской стойке, а пока можем расслабиться. Хочешь выпить? Хонджун заторможенно кивает, впиваясь глазами в пестрящее незнакомыми пейзажами окружение. Барная стойка находится в глубине веранды, ближе к дороге, под деревянным навесом, где также располагаются круглые столики для посетителей. Слева возвышается диджейский помост – родное место Минги, за которое он продаст душу (и, возможно, даже собственное помолвочное кольцо — только Сонхва не говорите). Справа, чуть дальше, находится ресторан, где уже ужинают туристы и местные, искупавшись в ещё пылающем дневным жаром море. Сонхва здоровается с барменом, коротко представляя Чонхо Хонджуну, и подходит к одному из свободных столиков. Минги, подойдя к ним спустя мгновение, вертит головой, будто ища что-то — или, точнее, кого-то — конкретного. Сонхва вторит его взгляду и расплывается в улыбке, которую Хонджун часто видит и в свою сторону сторону – родной, почти что отцовской. — А вот и он. Хонджун смотрит и сразу цепляется взглядом за того, на кого смотрят его друзья. Даже не сомневается, что именно на него. Хонджун пытается заставить себя отвести взгляд, но что-то в мужской фигуре, отлитой постепенно заходящим за горизонт закатным солнцем, стоящей на веранде бара, оперевшись поясницей на деревянные бортики, волшебно завораживает. Тёмные волосы на солнце, хоть и не таком жарком, как днём, высыхают, природным образом завиваясь и обрамляя худоватые скулы и ровный нос. Тонкие губы приподнимаются в улыбке и заставляют глаза образовывать лунки. Незнакомец с непринуждённой лёгкостью откидывает полы широких хлопковых брюк, явно не приносящих ему дискомфорта в низкой посадке, открывающей взор на слегка торчащие бедренные косточки. Смахивая с глаз влажную после жгучего южного моря чёлку, парень опирается позади себя на руки, и золотые колечки с крошечными ракушками ударялись друг о друга, вплетённые в тонкие косички. Его пальцы, запястья, талия, шея, щиколотки оплетены всевозможными украшениями, изящными и тонкими, яркими и вызывающими. Кажется, даже в самих зрачках отражается золотой свет. Консервативное воспитание говорит, что это вульгарно. Хонджун понимает, что создания прекраснее он в жизни не видел и больше никогда не увидит. Хонджуна было не дозваться, что беспомощно пытался сделать Сонхва, качая головой на все проигнорированные зовы, пока Минги не... — Ёсан! Обернувшись, первое, что замечает на себе сам сын Афродиты Ёсан – тяжёлый, изучающий взгляд незнакомого мужчины, который, даже осознав, что был с поличным пойман, не мог отдать себе отчёт ровно ни в одном своём действии, взгляде, жесте. Ногти коротко скребут поверхность деревянного стола – совладать с собой нужно до стыда на кончиках ушей, но Хонджун боится, что как только отвернётся, больше не сможет посмотреть незнакомцу в глаза. Ёсана не смутил беспардонно-голодный взгляд на своём теле. Не смутило то, насколько мужчина поглощён его созерцанием, будто на грани смерти, увидевший самого снизошедшего Бога. Своего собственного Бога, которого он сотворял и боготворил собственными греховными руками. Лёгкой походкой пройдя мимо ветреной компании молодых девушек и парней, Ёсан приблизился к столу, обходя его и приближаясь к Минги и Сонхва, даря каждому тёплое объятие и влажный — на каждом неприкрытом сантиметре тела юноши незаметной плёночкой осел морской след — поцелуй в щёку. — Я соскучился по вам. Бо́льшего потрясения невозможно было испытать, убеждает себя Хонджун, но тут же — мысленно, разумеется, — схватается за сердце, будто прямо на месте зарабатывает себе инсульт. Подсознание, обескураженно вздохнув, отрубается полностью, до этого упорно взывающее к голосу разума. Нежно льющийся бас всё ещё отдавался где-то в грудной клетке, кажется, оседал на уровне мозжечка, пока Ёсан заинтересованным, но неприхотливым взглядом скользил по фигуре незнакомца. Сквозящая сквозь спёртый воздух тишина затянулась. — Может, всё-таки представите? — Ёсан опирается руками на стол, слегка наклонившись корпусом вперёд; достаточно далеко от Хонджуна, чтобы тот не переживал о зарабатывании солнечного удара или ещё одного инсульта, но всё ещё достаточно близко, держа мужчину в явном напряжении. Минги смеётся, слегка толкнув юношу бедром. Ёсан не реагирует, но растерянно улыбается. — Это наш сеульский работяга, Ким Хонджун. Кажется, мы тебе говорили о нём? — ласково отвечает Сонхва, слегка тронув Хонджуна за плечо. Если бы рядом не было лишних глаз, Хонджун получил бы явно не касание, а нехилый такой пинок. — Работает продюссером и не видит солнечного света примерно никогда. Наконец-то согласился поехать с нами и увидеть лихую южную жизнь. Правда, Джун? Пинок он всё-таки получает и даже не может сказать что-то против. — Да, э, — Хонджун прочищает горло и уводит взгляд. Солнце, что с каждой секундой неминуемо прячется за горизонтом тихого моря, окрашивает всё в бурдово-красный, явно намекая, что совсем скоро уйдет и оставит город в приятной прохладе, холодящей тело после неизменно жаркого дня. — Приятно познакомиться. Сонхва-хён и Минги много рассказывали о тебе. Наслышан. Минги не сдерживает глупого хохота, а Хонджун протягивает ладонь. Ёсан колеблется лишь мгновение — которое не уходит от цепкого взора — и тянет руку для рукопожатия, в последний момент положив левую руку на изгиб локтя — он давно отучился от корейских манер и совсем позабыл о проявлении уважения своей Сеульской родины. — В Бразилии так совсем не принято, Джун~а, — Минги прикрывает белозубую улыбку ладонью и скрывает глаза за тёмными очками. — Правда, Ёсан~и? Ёсан отвечает заливистым смехом и совершенно игнорирует чужие слова. Бармен приходит как раз вовремя, ставя на стол коктейль и уходя, бросив на Ёсана цепкий взгляд. Хонджун его не пропускает, даже будучи глубоко потрясённым новым знакомством.

***

— Ну Хонджун-а, ты обещал! — тяжёлая рука, прилетевшая по затылку, вызывает лишь раздраженный вскрик. — Зачем ты поехал с нами в отпуск, если хотел целый месяц просидеть в своём номере за работой, а, хён? Мы так не договаривались, чёрт тебя дери! Минги натурально рычит, будто жадный амурский тигр, дорвавшийся до сцепки с врагом. Правда вместо врага у него всего лишь Ким Хонджун — простой работяга Ким Хонджун — наотрез отказывающийся идти на вечернюю пляжную вечеринку в их баре. Минги меняет тактику, поняв, что добиться криками и сорванным приятным настроением он добиться ничего не сможет. — Давай так. Ты же понимаешь, что Хва мне бошку открутит, если я являюсь без тебя? — угрюмый взгляд из-под чёрной челки. Минги складывает руки на груди, сжёвывая нижнюю губу. — Ты хочешь расстроить хёна? Хочешь увидеть, как он вешает нос из-за твоего ебучего эгоизма и тупых принципов? — он говорит теперь негромко, но безукоризненно твёрдо, вкладывая в голос влияние, на которое, он знает, способен. Хонджун глубоко вздыхает и закатывает глаза, отворачиваясь от младшего и по-тупому перебирая в пальцах рабочие приборы. Минги озаряет гениальная — в кои-то веки — идея. — Там будет Ёсан. Соколиный взгляд сверлит его взглядом, но, как бы угрюм он ни был, Минги понимает, что остался в выигрыше. Сонхва встречает их у калитки, не сдерживая счастливой улыбки, видя своего возлюбленного вместе с другом, уверенной поступью идущих к месту проведения праздника. Хоть и лицо Хонджуна не источает даже толики радости, как Минги, он не сбавляет шаг и выглядит уверенно. Особенно в образе, который ему подобрал Минги. Льняной комплект полупрозрачной рубашки и тонких брюк светлого песочного цвета оттеняют светлый оттенок кожи мужчины. Несколько тонких серебряных цепочек на шее и запястьи создают ненавязчивую изюминку и подчёркивают элегантные угловатости чужого тела. Рубашка, будучи полурасстёгнутой, при широком расмахе движения демонстрирует прелести, которые ни Сонхва, ни Минги не были готовы увидеть. — Откуда это у нашего порядочного офисного работника такой шикарный пресс? — заискивающе хихикает Сонхва, подхватив Минги под руку. — С моим графиком я бы заплыл уже сто лет назад, если бы не регулярные тренировки ровно четыре раза в неделю, — отвечает Хонджун, и хотя ответ предсказуемый и абсолютно в его стиле, Минги чуть не воет. — Всё, всё, мы поняли, давайте уже пойдём, нас всё заждались, — противореча собственным словам, Минги обхватывает широкими ладонями талию Сонхва – которая в прозрачном кроп-топе выглядит, как само божественное сотворение – и притягивает к себе для страстного поцелуя. Хонджун тактично отворачивается и позволяет себе пройти первым. Он замечает на балках деревянного навеса разноцветные фонарики, ленты, украшения из цветов и зелени. На столбах, подпирающих навес, развешаны разноцветные таблички с написанными на них бразильскими словами, явно доброжелательными и лестными. Также Хонджун замечает пару стоек с напитками и сладкими угощениями — мороженым, алкогольными и безалкогольными коктейлями, лимонадами и разнообразными традиционными бразильскими вкусностями, о которых Хонджун и в помине не знает. Людей много — они кучкуются, шушукаются, смеются во весь голос и игриво подталкивают друг друга бёдрами, будто приглашая поиграть в интересную забаву. Лёгкие, свободные, независимые. Хонджун окидывает их почти что ласковым взором и выбирает свой привычный столик — подальше ото всех, но с самым широким обзором. Раз его пригласили, значит, стоит сначала привыкнуть к атмосфере и окружению, попытаться слиться с легкомысленной толпой, а потом уже можно подумать о выпивке. Он чувствует себя приятно и спокойно — что делают Сонхва и Минги он как будто знать и не хочет, — но сердце резко заходится в бешеном ритме. Колотится так, будто из него насосом хотят выкачать всю кровь. Хонджун ловит взглядом озарённую разноцветными фонариками фигуру. И прежде чем наткнуться взглядом на чужие тёплые взгляда, мужчина снова цепляется на чужие неординарные одежды. Желудок ухает где-то значительно ниже предназначенного места. Голые плечи сияют золотыми оттенками — Хонджун думает, что Ёсан воспользовался чем-то подобия шиммера, чтобы добиться такого ослепительного эффекта, — грудная клетка перетянута несколькими полупрозрачными тканями, завязанными сзади в пару изящных узлов. Шея увешана золотыми цепочками — длинными, короткими, идеальной средней длины, объёмными и минималистичными, с фигурками и без. Правое предплечье украшает витиеватый хэнд-кафф, а на левом запястье звенят металлические браслеты, которым явно перепала участь сиять от эффекта шиммера. Голую талию обнимает строгая, но слегка игривая цепочка, щекоча бока и заставляя Ёсана постоянно её поправлять. Колец на пальцах всего несколько, они не сковывают пальцы железными оковами, а изящно подчёркивают изгибы угловатых костяшек. Свободные сандалии песочного оттенка обхватывают тонкие лодыжки, не давя на выпирающие косточки и позволяя Ёсану спокойно двигаться под неторопливые летние ритмы. Но больше всего внимания привлекает... юбка. Хонджун моргает несколько раз, быстро оглядывается, и впивается в неё взглядом. Юбка состоит будто из нескольких лёгких тканей, что изящно переплетаются друг с другом и создают иллюзию единого элемента одежды. На тканях лежит ещё одна цепь, украшенная ярким бело-малиновым цветком. Он контрастирует с загорелыми упругими бёдрами, создавая завораживающую разум картину. Хонджун сглатывает внезапно скопившуюся тягучую слюну и быстрым движением скидывает с макушки на глаза солнцезащитные очки. В тот самый момент, когда на его столик бросают привычный — совершенно алчный — взгляд. Мужчина резко подрывается и подходит к бару, прочищая вмиг опустевшее горло и окидывая барную карту критичным взглядом, впрочем, ни на чём не задерживая внимание. — Здравствуй, — Чонхо тихо хмыкает, видя приятеля своих друзей. Сонхва ему все уши прожжужал, боясь, что Хонджун проведёт весь свой отпуск в четырёх стенах. — Предпочтения, вкусы, аллергии? Подберу напиток по твоему уникальному оттенку вкуса. Хонджун поднимает бесхитростные глаза. Чонхо в эту секунду почему-то смотрит в сторону, но быстро возвращает тёмный — явно что-то скрывающий — взгляд. — Какие-нибудь личные рекомендации? Чонхо выпрямляется и скользит едва заинтересованным взглядом по развещанным на балках цветам. На секунду чёрные зрачки будто темнеют, заметив что-то — может, кого-то? — вдалеке. — Рекомендую попробовать экземпляры с приятной кислинкой, если вам такое по вкусу. — Не совсем. — И всё равно очень рекомендую, — Чонхо обескураживают теплейшей улыбкой, будто не давая иного выбора, и Хонджуну ничего не остаётся, кроме как согласится. Хонджун упирается взглядом в напитки, на которые указывает Чонхо, а бармен тем временем начинает готовить чей-то напиток. Мужчина поднимает взгляд на отточенные движения. Бармен мешает в шейкер белый ром, сахарный сироп и сок лайма со льдом, а затем процеживает в заранее охлаждённый бокал. — «Дайкири» готов! Хонджун не успевает оглянуться, как о его бок стукается чьё-то на удивление крепкое, да ещё и весьма оголённое тело. Ёсан приподнимается на носочках, с интересом заглядывая в глаза бармена, и забирает свой напиток. Ёсан будто хочет что-то сделать и поддаётся для этого вперёд, но быстро отказывается от своей идеи, какой бы она ни была. — Спасибо, милый, как раз вовремя, — будто только сейчас заметила чужое присутствие, Ёсан переводит взгляд на Хонджуна. Его взгляд стремительно — секунда за секунда — темнеет. — Что ты выбрал, Хонджун-а? Или ещё не заказал? Коктейли с выраженной кислинкой — мои любимые. Очень рекомендую. Ёсан соскальзывает со стойки, подцепив бокал двумя пальцами и, задержав взгляд на наряде Хонджуна — мазнув по голой груди особенно голодно — медленно удаляется. Виляет ли он бёдрами намеренно или случайно — Хонджуну остаётся лишь догадываться. Когда мужчина снова разворачивается к бармену, он смотрит как-то иначе. — Будьте добры «Дайкири». Хонджун может поклясться, что его алкоголь особо не берёт. Но как он оказывается на танцполе — он, чёрт его дери, совершенно не помнит. Он точно знает, что увидел Минги и Сонхва, прежде чем младший удалился за диджейскую стойку, чтобы скрасить летнюю ночь шумными молодёжными треками, которые, впрочем, идеально дополняли атмосферу отдыха и вечеринки на пляже. Есть все шансы, что та рука, схватившая его в полу-пригласительно-требовательном жесте — слегка влажная от недавней пробежки к морю — принадлежала Ёсану. — Я... совершенно не умею танцевать, — Хонджун ничего не осознавал, но устроил руки на оголённой талии. Бессознательно, совсем не соображая. Ёсана, кажется, всё устраивало. До ушей внезапно донеслись медленные, почти что ласковые мелодии. — Ничего сложного. Необязательно уметь танцевать, чтобы наслаждаться движением, — пышащего смущением уха, увешанного серьгами, коснулось тёплое дыхание. Ладони легли на крепкие плечи, а тканью на груди Ёсан притирался близко-близко, будто каждым движением стирая существование личных границ. — Двигайся в такт со мной. Расслабься, ты слишком напряжён, — умелые давления на болевые точки, и Хонджун заметно расслабился. — Отпусти. Хонджун с той ночи запоминает многое. Как правильно ощущались крепкие бёдра в ладонях, которые иногда было приятно несильно сжимать. Как влажные губы, которых часто касался юркий язык, ласкали чувствительную зону за ухом. Как Хонджун действительно, в конце концов, абсолютно расслабился, отпустил все тревожащие мысли, страхи, переживания. Как двигался в ритме танца, уложив подбородок на голову Ёсана. Парень в его руках смеялся тихонько, когда Хонджун неумело наступал ему на ноги, но не журил, позволяя оправиться и двигаться дальше. А ещё запоминает, как стоял наутро перед зеркалом, рассматривая смазанные следы от неяркой губной помады на шее, и пытался унять трепещащую внутри тревогу. Ёсан... Парадоксальный. И Хонджун не уверен, действительно ли ему это нравится.

***

Они пересекаются неизменно в баре своих друзей, где Хонджун ходит на пляж или расслабляется — то есть, работает — за столиком, а Ёсан работает официантом или отдыхает со своими друзьями. Терпкие взгляды и заманивания, совсем незаметные и лёгкие, однако эффект неизменно создающие. И хотя Хонджун не сделал ни одного шага навстречу, он отзывается иначе — приподнятыми бровями, взглядами украдкой, закушенной губой. Хонджун сексуален, когда наблюдает за ним. За всё время их знакомства Ёсан подметил все мельчайшие детали, способные за доли секунд разжечь во внутренностях немыслимый пожар. Хотя, казалось бы, море в двух шагах. Однако дальше ничего не заходит. Море спокойно и развязно. Ёсан приходит на веранду бара ближе ко второй половине дня в лёгкой накидке, переодевшись после работы официантом. Тёмный взгляд цепко оглядывает деревянные столики и, заметив маленькую фигуру за дальним, Ёсан нарочито величественно скользит мимо, приближаясь к бару. — Последние пару дней происходит что-то странное, — Чонхо, неизменно с завёрнутыми рукавами, протирает очередной бокал. Он, сразу сообразив, что к чему, специально понижает голос, поняв, что объект обсуждения сейчас находится совсем недалеко. — Не твоё дело, — буркает Ёсан, облакотившись на барную стойку почти всем телом и перенеся вес на одно бедро. Он смотрит в сторону, надув тонкие губы, будто вовсе не хочет вести диалог. — Приготовь мне «Космополитен». Чонхо вопросительно приподнимает бровь, впрочем, тут же начиная готовку. — Ты, вообще-то не пьёшь во время танцев, — бармен пару раз моргает. — И не нарушаешь это правило чаще, чем раз в столетие. Ёсан бросает короткий взгляд в другую сторону, будто смотря на небо, но неизменно опуская глаза на столик, что находится всего в пяти жалких метрах. Мужчина сидит за компьютером, закрыв глаза солнечными очками. Ёсан прикусывает язык от злости — он ненавидит, когда люди носят солнечные очки без надобности. Опыт общения с Минги показал, что некоторые делают это лишь для того, чтобы видеть больше и скрывать свои наблюдения. — Не пью. На чужом столе стоит, кажется, «Гимлет». — С тебя 38 реалов*. Ёсан закатывает глаза на чужой рабочий тон и резко перекидывается через стойку чуть ли не всем телом, хватаясь за рабочую рубашку Чонхо и притягивая его к себе для смазанного поцелуя в губы. Мужчина хмыкает и, несильно укусив его за нижнюю губу, пододвигает бокал, который Ёсан с лёгкой грациозностью обхватывает двумя пальцами и удаляется. Сегодня хочется потанцевать особенно сильно. Отпустить всю непригретую печаль, бурлящую где-то в мышцах, оседающую в лёгких неприятным грузом. Будто подводные камни, что никогда не увидят солнца. Ёсан знал, одним очень конкретным местом чувствовал, насколько терпко за ним наблюдают. Голова мужчины не двигается вовсе, и хотя впечатление работы за ноутбуком создаётся убедительное, Ёсан слишком долго наблюдает за ветреными туристами, заводящими интрижки направо и налево, чтобы не понять его бесхитростную схему. Походка от бедра провожает его до другого конца веранды, где в компании загорелых девушек и парней Ёсан безошибочно находит Уёна. Как обычно. Без усилий вписавшись в собравшуюся компанию, уже через несколько минут Ёсан громко хохочет с глупой шутки лучшего друга, позволяя алкоголю быстро осесть тёплым грузом в желудке, а руке Уёна обвиться вокруг талии. — Не смей напиваться, дурак, — журит его Уён, перехватывая бокал из чужих рук и оставляя на ближайший столик, чтобы быстро повернуться и украсть с губ томный поцелуй. — Опять ты эту кислятину пьёшь! — парень для пущей убедительности морщится, несильно толкнув друга в плечо. — Хоть раз бы что-нибудь сладкое выпил, чтобы тебя было приятно целовать. Так ты себе мужика никогда не найдёшь. Ложь, но Ёсан тактично — почти заговорщески — молчит, снова бросив короткий взгляд в сторону. Чужой «Гимлет» уже давно выпит. Даже с украшающей бокал лимонной долькой. Когда начинаются пляжные танцы, горячо желанный гость исчезает.

***

— Провокация — не лучший вариант, — Сонхва искренне журит Ёсана за его поведение. Вообще-то, он ведёт себя так всегда, но теперь Сонхва предполагает, что теперь это происходит для кое-кого конкретного. И хотя он лично поспособствовал этому, он думал, что Ёсан поступит умнее. — Он не такой человек, которого привлечёшь таким образом. Ёсан, цепляя висячую серёжку, мотает головой и слегка морщит нос. Он хочет верить, что Сонхва не прав, но когда смотрит в чужие глаза в зеркале, понимает, что не прав тут только он. — Я не знаю, что мне сделать ещё, — Ёсан щёлкает языком и вздыхает, оперевшись обеими руками на столик. — Подсесть к нему и начать рассказывать удачные бизнес-схемы для стартапов? Он посмотрит на меня, как на идиота. Сонхва неиронично думает, что Хонджун посчитал бы такое сексуальным, но молчит. Предложить ему нечего. — Он правда другой, — Сонхва подходит к Ёсану и притягивает к себе за плечи, ласково приобняв. — Он поймёт твою боль, но не оттолкни его слишком сильно. Ёсан хочет буркнуть, что оттолкнуть его, видимо, достаточно сложно, раз он каждый раз смотрит на него так голодно, будто хочет съесть, но решает промолчать. — Думаешь... он посмотрит на меня по-другому? — Ёсан видит Сонхва в зеркале, но всё равно оборачивается, чтобы поднять взгляд на старшего. Сонхва улыбается совершенно ласково и настолько утешительно, что у Ёсана не остаётся причин сомневаться. Старший целует его в макушку. — Обязательно, малыш. Даже не думай о таких глупостях. Хонджун консервативен в своих взглядах, но он хорошо читает людей, особенно если поговорить с ним по душам. Тебе стоит попробовать как-нибудь на досуге. Ёсан облизывает сухие губы. Хонджун привлекает его буквально всем — горячим внешним видом и явно глубоким сознанием, которое он лишь прикрывает напускной спесью и ненавистью ко всему, что делает Ёсан. Говорить с ним по душам наверняка одно удовольствие. Но пока удачного шанса не подвернётся, Ёсан будет следовать собственному плану. Он ведь никогда не давал осечек, верно?...

***

WizTheMc, bees and honey — Show Me Love

Сегодняшняя ночь до дрожи тёплая и яркая, сияющая пёстрыми красками. Воздух, пропитанный морскими нотками, будоражит внутренности, буквально заставляя идти в пляс. Веранда под ногами слегка поскрипывает, удерживая на себе ворох бушующих эмоций и чувств. Очередная вечеринка в самом разгаре. На город уже опустились приятные сумерки, поэтому танцующих девушек и юношей освещают яркие фонарики разных цветов и размеров, увешанных по всей веранде. Ёсан оборачивается на диджейский столик, за котором закономерно видит Минги. Бесполезные на данный момент солнечные очки скрывают хитрющий взгляд драконьих глаз, который включает любимую песню юноши, под которую тот никогда, никогда не отказывается танцевать. Ёсан демонстративно закатывает глаза, будто в обиде отходя к деревянному бортику. Собравшиеся слегка подвыпившие гости начинают подпевать медленной и размеренной лирике, а гости, часто танцующие в этом баре-клубе, собираются на широком помостике. Юноша ещё раз оборачивается. На другом конце веранды он видит пристально наблюдающего за ним Хонджуна. На него смотрят спокойно, но со всей серьёзностью, присущей городским жителям. Они ко всему относятся так. Ёсан улыбается. Целенаправленно лишь одному человеку. А следом отталкивается от бортика и растворяется в танце.

Show me love, don't need no money

Don't need nobody

Just need your body, eh, eh

Незамысловатые, маленькие шаги позволяет практически оставаться на месте и одновременно совершать неторопливые движения по деревянной веранде. В ночной тишине, разрушаемой лишь гармонично вплетяющейся в нити тишины музыкой, слышны звенящие украшения. Тут и там — они все увешаны подвесками, цепочками, ракушками и колечками, будто готовые прямо сейчас ехать преподносить бесценные дары какому-нибудь султану. Но настоящие дары здесь они. Подростки, юноши и девушки, которые нашли себя в морской бесконечности и пляжных танцах. Которые поняли, что городская суета не для них.

Show me love so sweet like honey

Don't need no talkin'

Just need your body, eh, eh

Ёсан не любит двигаться быстро, делая упор на движения бёдер, рук и тела. Он ненавидит, когда верхняя часть тела скована какими-то бесполезными кусками ткани, поэтому, не долго думая, отработанным движением скидывает с себя накидку, оголяя сильную линию плеч, изящную, но не лишённую мышц спину и идущую с ней в контраст талию с выделенным рельефом. Хонджун не успевает подумать, добился ли Ёсан таких форм с помощью пляжных танцев, потому что на лихом движении бёдрами по кругу в его голове заканчивается весь мыслительный процесс.

Your lovin' on me makes me feel special

No heaven on Earth if I can't be with you

Show me your eyes so I can tell the truth

Бедром вверх и вниз, обойти танцующую пару, поднять руки вверх, напрягая кончики пальцев и проворачивая кисть, невесомо пройтись пальцами по тонким запястьям. Запрокинуть голову и прикрыть глаза, из-под пушистых ресниц продолжая наблюдать за происходящим, будто вышедший на охоту хищник. Изящнее пантеры и проворнее гепарда. Не упустить добычу и одновременно не сломать гибкие, изящные в своей податливости кости. Хонджун забывает, как дышать. Ёсан не просто танцует. Он ведёт собственную игру.

I got so high, oh, I can't leave

I got your body all over my mind

Только сейчас Ёсан, чересчур увлекшись своим развлечением, замечает, что на чужом столе, на удивление, не стоит никакого алкоголя. Ёсан пьянит лучше любого, даже самого дорогого виски.

I got so high, I'm off my feet

We up in the clouds with the sun in our eyes.

***

— Да сколько у него было курортных романов до меня? — невесело смеётся Хонджун, наблюдая за спускающимися вниз по горе виллами. Тут и там снуют загорелые местные жители, занимаясь своими делами. — Этот остров — его дом, и сюда постоянно приезжают гости. Наверняка за это время ему "приглянулся", — мужчина выразительно показывает кавычки в воздухе, — не только я. Не я первый и не я последний. Сердце колет от собственных слов. Пораженные взгляды друзей так и остаются непонятыми. Сонхва и Минги заглянули к нему в гостиничный номер сегодняшним утром, так как уезжают на соседний остров на несколько дней. Заодно планировали немного разузнать о том, что происходит с чувствами их привычно и горестно неудачливого в отношениях друга. — Ты ведь совсем его не знаешь, а уже разбрасываешся такими категоричными словами, — тактично смягчает обороты Сонхва, не позволяя стоящему рядом Минги вскипеть слишком быстро. — Не стоит так говорить, Хонджун. Особенно о Ёсан~и. Хонджун приподнимает бровь. — Мы знаем его многим дольше тебя, — Минги закатывает глаза, явно не стараясь скрыть своего недовольства. Минги и в Африке будет Минги, даже если разговаривает со старшим. — И уже тем более не хотели бы познакомить вас, зная, что вы друг другу не понравитесь. — Минги подходит вплотную и, вопреки ожидаемому напору, сжимает плечо Хонджуна с неприсущей ему нежностью. Крепко, но отвратительно мягко. Жалеет. Как Хонджун не начал тут же плеваться ядом — учитывая положение с открытым от удивления ртом — младший может лишь гадать. — Поэтому перестань быть напыщенным индюком и открой глаза, — Минги смотрит твёрдо, не давая и шанса возмутиться. Хонджун молчит. — Ёсан... мы очень им дорожим. Он может казаться каким угодно, особенно в твоей консервативной парадигме воспитания, но я знаю его много лет. Такую чистую душу здесь не найдёшь. — Мы понимаем, что он делает много, что тебе кажется странным, — Сонхва складывает руки на груди, но выглядит вовсе не сердито, а озадаченно. Между бровями неизменно ложится беспокойная складка. — Но для него это нормально. Целовать в губы своих близких друзей, общаться неформально с людьми разных возрастов. Мы с Минги выросли на таких же культурных различиях, что и он. Ведь для нас это тоже нормально, нас же ты не осуждаешь? Мужчина отворачивается, проходясь языком по зубам. Внутри океаны эмоций сталкиваются и противоречат, будто стараясь перекричать друг друга. Он хочет быть свободным и любить. Но в его заводских настройках вшито уважать старших и смотреть «свысока» на младших, работать, не покладая рук, и не позволять себе вульгарных одежд, выражений и прочего. Он работает в приличной компании, поэтому не может позволить себе хотя бы долю аутентичной и интересной одежды. Но ведь... он правда не осуждает Минги и Сонхва. Не осуждает за их «нетрадиционные» отношения, не осуждает за выбор работать и жить в другой, абсолютно полярной из Родине стране, которую они любят всем сердцем. Даже если Хонджун не совсем понимает, почему, всё равно любят, и этот факт никак не оспорить.

***

Хонджун, всё ещё тая где-то глубоко в душе обиду (на кого? Ёсана? Самого себя?), с неохотой соглашается помочь Ёсану с перетаскиванием тяжёлых коробок с фруктами в его домик, где он живёт с его пожилым хозяином. Ёсан был молчалив, с лихвой позволяя Хонджуну погрузиться глубоко в свои невесёлые мысли. Всё больше и больше мужчине кажется, что разговор с Минги и Сонхва сделал лишь хуже и окончательно его запутал. — Спасибо за помощь, Джун-а. Ты мне очень помог. Хонджун моментально выныривает из своих мыслей и приподнимает бровь, разгибая спину. Тут же морщится, заводя руку и давя на болевые точки. — Извини, хён, — Ёсан замечает секундное изменение в чужом взгляде и виновато улыбается. Кановский растерянный, слегка мутноватый взгляд, всегда сопутствующий неловкой улыбке, заставляет собеседника засомневаться в его добром здравии. — Правда извини, я не специально, хён, честно. Просто... уже так отвык от всей этой фамильярности. — Ага. Парень тихонько вздыхает и вертит головой. — Может, хочешь зайти? У меня много вкусного есть. Недавно, вот, вспоминал рецепт хвачэ. В последнее время было так жарко, что вспомнил о нём. Сонхва помогал готовить, чтобы я кухню не развалил. Хонджун скептически приподнимает бровь. — Это всего лишь хвачэ. Ёсан пожимает плечами и в добром жесте закатывает глаза, поджимая кончики губ и создавая смешную, растянутую улыбку. Заходит в домик и поднимается по лестнице, где находится его небольшая квартирка, молчаливым жестом позволяя Хонджуну выбрать — уйти или остаться. Хонджун тихо фыркает, сердясь на то, что уйти сейчас было бы совершенно не вежливо, крича Ёсану в спину. Мужчина молча следует за ним. — Как-то странно ты на меня смотришь, — Ёсан открывает ключиком дверь и позволяет Хонджуну войти и разуться. Квартирка скромная и по дизайну присуща южными городам, что держатся за счёт туризма – нескладная по своим цветовым решениям, кажущаяся хрупкой, но переносящая все погодные сюрпризы. — Ещё пару недель назад взгляды смелее были. Хонджун чуть не задыхается от такой жуткой наглости. Он, конечно, понимает, что корейские манеры были давно позабыты, но чтобы так!... — Ну уж извини, я, всё-таки, воспитанный человек, — Хонджун складывает руки на груди, оставаясь, считай, в прихожей. Ёсан проходит на пару шагов вперёд, останавливаясь спиной и смотря в окно. — И не считаю, что все ваши «южные манеры» так уж и приемлемы. Особенно для чистокровного корейца. — Веришь в чистоту нации? — Ёсан хохочет, впрочем, быстро замолкнув. Скрытая лишь полупрозрачной рубашкой спина заметно напрягается. Мужчина закатывает глаза и поджимает губы в отвращении. — Нет, но считаю, что старших уважать нужно... Где-то на уровне мозжечка кричит неприятно: «Помолчи, не рань его своим поколоченным эго». — И в этой жизни нужно хотя бы получить образование и состояться, как человек, чтобы потом идти на все четыре стороны в своих жизненных решениях. Ёсан облакачивается на подоконник и смотрит в хлипко сколоченное окно — небо лихо затягивается хмурыми, грузными облаками. Парень приоткрывает окно, смачивая слюной кончик пальца и выставляя на улицу. — Ты что делаешь? — Ветер изменил направление. Хонджун закатывает глаза. Он, вообще-то, пытается серьёзно поговорить с ним, а тот рассуждает о ветре! Ветер в голове, лучше и не скажешь. — Домой не пойдёшь. Назревает шторм. Хонджун, осознав подобное поведение, хмуро оглядывает подножие горы через окна. Только сейчас замечает, что они хоть и выглядят хлипко, а всё-таки стоят друг за другом в несколько слоёв серьёзной мощности. Огрызнуться в ответ Ёсану хочется, но Хонджун прикусывает кончик языка. Наверняка мальчишка, живущий на югах уже Бог знает сколько лет, лучше знает, когда на них обрушится шторм. — Я, вообще-то, магистрант программы MBA университета Ёнсе с красным дипломом, — говорит он спокойным голосом. Слегка шепелявый голос, потерявший всякий цвет, пугающе холодит. Притворяться глупым и легкомысленным несложно, но слова Хонджуна действительно задевают его за самые потаённые пульсирующие раны. — Я, как и ты, хотел строить карьеру в своём родном городе, где у меня есть семья, друзья и перспективы. Ёсан опирается руками на подоконник. Плечи внезапно горбятся, голова опускается меж них. — Точнее, мои родители хотели... — Ну конечно! — резкое перебивание ударяет будто обухом по голове, и Ёсан кривится, не сдержав лёгкого дергания головой. Благо, Хонджуну на его реакцию совершенно всё равно. — Это же самая лучшая программа по бизнесу в Южной Корее! У тебя были потрясающие перспективы, я уверен... — Да помолчи! Ёсан оборачивается резко, пересекаясь с тёмным взглядом. Не злым, — что удивительно, — а вполне таким расстроенным. Кажется, жалеющим. Ёсан с отвращением морщится и отворачивается. — И не перебивай меня, — глубокий вздох позволяет мыслить чуть лучше, но не позитивнее. — Знаю я про эти ваши перспективы. Сдохнуть на работе от переработки, только чтобы тебя похвалили, как послушную псину, и лишь спустя 10 лет работы дай бог дали повышение. Знаю я такое. Тень в прихожей молчит. Ёсан чувствует, что натянутые нити души, которые держали его легкомысленную улыбку, скрипят от излишнего натяжения. В горле хрипит непонимание вперемешку с презрением. — Мой отец умер из-за проблем со здоровьем, которые были спровоцированы дикими переработками. Он работал днями и ночами, в государственные праздники, в выходные. И пророчил мне такое же будущее, потому что тоже работал в бизнес-сфере, — Ёсан поднимает взгляд от дрожащих пальцев – они уже несколько минут крепко сжимают подоконник, что героически выдерживает этот нападок, – на небо. Оно хмурится и наливается томными чернилами. — Мама не смогла смириться. Она всю жизнь была домохозяйкой и возлагала на отца все надежды. А когда он умер, она осталась без денег, не могла выйти на работу по специальности. Ёсан делает глубокий вдох. Это всё теперь так далеко, но одновременно так близко — отдаётся в беспокойно бьющемся сердце. — Поэтому я уехал. Больше не мог всего этого выносить. Я учился 15 лет, учился превосходно, чтобы всё бросить и на скопленные деньги уехать. Путешествовал по югам, чтобы снова найти то, что будет зажигать во мне жизнь, — Ёсан оборачивается на Хонджуна. Взгляд тут же находит чужие цепкие глаза, которые смотрят неотрывно, одновременно извиняясь, умоляя, вопрошая. — Какая же это жизнь, скажи мне, а? Неужели вы действительно счастливы? Скажи мне честно. Был бы я счастлив, пойдя по стопам своего отца? Хонджун перестал, кажется, дышать, моргать, функционировать в целом. В призрачном свете далёкого солнца, что почти полностью было скрыто тучами, Ёсан казался донельзя хрупким. Обнаженным до самой души. Элегантной, лёгкой, чувственной души. Ёсан внезапно расслабляет до этого момента напряжённые плечи. — На самом деле, всё намного проще, чем кажется. Хонджун не верит. Но безумно хочет поверить. — Вы ветрены и ни о чём не думаете. Вы бросили общество, которое вырастило вас, которому вы должны... — Какого чёрта мы ему что-то должны? Ёсан уводит взгляд, но после снова смотрит на Хонджуна. Мужчина лишь сейчас замечает, как слегка прикрытые глаза наполняются, капля за каплей, давящей усталостью. — Люди просто хотят жить. Дышать полной грудью. Смеяться во весь голос. — Ёсан делает паузу, размышляя: — То, что ты не приспособлен к жизни на юге, не значит, что другие должны бросить свою жизнь, настоящую жизнь здесь. Ладонь мужчины инстинктивно взлетает к обожжённой шее. Хонджун молчит. Почему-то это колет сильнее. Ёсан внезапно расплывается в лёгкой улыбке. Он, правда, не хочет причинить Хонджуну зла, но язык за зубами сдержать тоже не всегда может. — И твои друзья нашли здесь свой дом. Сонхва неизменно улыбается, оказываясь на солнце. Минги всегда смеётся во весь голос, наслаждаясь пляжной жизнью. Здесь он такой, какой он есть, и никто не осудит его за громкую личность. А знаешь, что самое главное? Океан за окном не сравнится с широтой и глубиной того, что Хонджун видит напротив в чужих глазах. Океан тёплых, светлых чувств. Блики в шоколадных глазах выворачивают тайные мысли, которые Ёсан хранит под самым сердцем. Чутким, любящим. — Здесь они могут узаконить свою любовь. Представь, как это красиво, — Ёсан не может сдержать восхищённой улыбки. — Здесь их любовь важна, видна и имеет значение. Здесь они защищены законом. Разве их собственная Родина может обеспечить это? Ёсану не нужно говорить больше, чтобы убедить. Он знает, что добился своего ещё в тот момент, как сгорбленные плечи перестали охранять его маленькое, хлипкое, но бесконечно мужественное сердце. Хонджун молчит. Он надеется, что его глаза не выражают ничего конкретного, но контролировать это невыразимо сложно. Ёсан читает напротив сожаление. За окном грохочет молния — в этот самый миг Хонджун осознает, что сам всего этого хочет. — Понимаешь? Уголки губ дёргаются, и мужчина распахивает глаза, делая несколько шагов вперёд — пол под ногами не чувствуется вовсе. Руки сами тянутся к худым щекам, чтобы стереть едва сбежавшие слёзы. — Я просто хочу быть счастливым. Все люди хотят бы счастливыми. Работать и развлекаться, зарабатывать деньги, тратить их. Танцевать, петь по ночам на пляже, веселиться. Любить... — задушенно шепчет Ёсан уже в чужую рубашку, уткнувшись лицом в солнечное сплетение. — Целоваться, не прячась, держаться за руки, делать предложение своему партнёру, зная, что можно сделать это прилюдно и на них не вызовут полицию. Я... Сухой поцелуй на губах разжигает песчаную бурю, которую тут же затапливает глубокий океан. Губы Хонджуна похожи на собственные – Ёсана – и ложатся такими правильными и лаконичными отпечатками, что Ёсан чувствует, как душа сама по себе расслабляется. — Любить тяжело, — тихим шёпотом в самые губы. Ёсан не даёт старшему отстраниться, цепляясь на шею, будто за последнюю надежду, и наклоняя к себе так, что шептать Хонджун продолжает, слегка касаясь своими губами чужих. — Так невыносимо тяжело. И жить тоже. Я, кажется, никогда в жизни не дышал полной грудью, — Хонджун делает над собой неимоверное усилие. — И не любил. Ёсан смотрит на него со всей нежностью, на которую способен. Влажные ладони взлетают к бледным щекам, обхватывая и согревая своим теплом. — Если полюбишь себя, сможешь полюбить кого угодно. И Хонджун верит.

***

— А, то есть жопой вилять, по-твоему, крутой способ захомутать мужика? Серьёзно? — Ну, тебя же захомутал. Хоть ты и вёл себя, как индюк. — Не в моём стиле казаться легкодоступным, знаешь ли. — А упускать потенциальных красавчиков — не в моём стиле, сечёшь? — ...А можно мне другую руку?