Рядом

Между Рождеством и Новым годом всегда есть несколько дней, которые выпадают из времени. Никто не знает, какое сегодня число, не помнит, какой день недели, и даже часы текут иначе — медленнее, словно мир берёт паузу, чтобы перевести дыхание перед следующим рывком. В их маленькой квартире это чувство было особенно сильным. Ёлка всё ещё стояла в углу, гирлянды мигали на окнах, а на столе громоздились остатки рождественского ужина — съели всё в тот же вечер, сидя на полу и слушая, как за окном шуршит редкий снег. Тони рисовал. Он рисовал каждый день теперь, навёрстывая упущенное время, и Морис наблюдал за этим с тихой радостью. Карандаши, подаренные на Рождество, уже были заточены, и их следы ложились на бумагу мягко, уверенно, как будто руки Тони помнили то, что было забыто душой. — Ты стал рисовать иначе, — заметил Морис, заглядывая ему через плечо. — Как? — Свободнее. Раньше у тебя было много контроля. Каждая линия выверена. А теперь… теперь ты просто рисуешь. Как дышишь. Тони отложил карандаш и посмотрел на рисунок. Это был набросок ёлки, но не той, что стояла в углу, а той, что осталась в памяти — из детства, наверное, или из какой-то другой жизни. Ветки были чуть неровными, огоньки расплывчатыми, и от этого рисунок казался живым, дышащим. — Может быть, — сказал он. — Раньше я боялся ошибиться. А теперь… теперь мне просто хочется рисовать. — Это и есть свобода, — сказал Морис. Он хотел добавить что-то ещё, но в этот момент раздался стук в дверь. Короткий, негромкий, и когда Морис открыл, на пороге никого не было. Только корзина. Плетёная, с крышкой, из-под которой доносился тонкий, настойчивый писк. — Что это? — спросил Тони, подходя ближе. Морис опустился на корточки и осторожно приподнял крышку. Из корзины высунулась маленькая мордочка — коричневая, пушистая, с огромными зелёными глазами и мокрым носом. Котёнок. Он был грязным, шерсть свалялась, на боку темнело какое-то пятно, но глаза смотрели с таким доверием и требованием, что Морис невольно усмехнулся. — Кто-то подбросил, — сказал он, доставая котёнка из корзины. Тот оказался совсем крошечным, помещался на одной ладони, но вёл себя так, будто весь мир принадлежал ему по праву. Он тут же принялся изучать руку Мориса, обнюхивая пальцы и громко требуя внимания. — Кто мог… — Тони осекся, глядя на корзину. Внутри не было ни записки, ни имени, ничего. Просто старое полотенце на дне и котёнок, который, судя по всему, провёл не один день на улице. — Неважно, — сказал Морис, поднимаясь. Котёнок в его руке пищал, царапался, но когда Морис прижал его к груди, вдруг затих, свернулся клубком и замурлыкал. Громко, настойчиво, так, что это урчание было слышно на всю прихожую. — Похоже, он уже выбрал нас. Тони смотрел, как котёнок трётся мордочкой о футболку Мориса, как его маленькие лапки перебирают ткань, и внутри него разливалось что-то тёплое, совсем не похожее на ту пустоту, которая жила в нём ещё недавно. — Мы не можем его оставить, — сказал он, и в голосе его слышалось сомнение. — Квартира съёмная. Миссис Гарсия… — Миссис Гарсия любит животных, — перебил Морис. — У неё самой две кошки. Она разрешит. — Откуда ты знаешь? — На прошлой неделе она прислала мне фото своих кошек в рождественских шапочках. С подписью: «Мои девочки поздравляют тебя с праздником». Если она надевает на кошек шапочки, она точно разрешит нам оставить одного. Тони не нашёлся, что ответить. Котёнок между тем открыл глаза, посмотрел на Тони и громко мяукнул — требовательно, как будто спрашивал: «Ну что, я остаюсь или нет?» — Ладно, — сдался Тони. — Остаёшься. Котёнок, словно поняв, снова свернулся клубком и заурчал с удвоенной силой. — Нужно имя, — сказал Морис, разглядывая пушистый комок. — Что-нибудь подходящее. Он коричневый, как… как кофе. — Как шоколад, — подсказал Тони. — Как мишка, — Морис повертел котёнка в руках, заглядывая в зелёные глаза. — Смотри, он похож на маленького медвежонка. Может, Миша? Тони улыбнулся. — Миша, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Хорошо. Пусть будет Миша. Морис кивнул и посадил котёнка на пол. Миша тут же принялся исследовать новую территорию, обнюхивая углы, шнуры от гирлянды и ножки стола. Он был неуклюжим, то и дело спотыкался о собственные лапы, но двигался с какой-то невероятной уверенностью, как будто знал, что здесь ему ничто не угрожает. — Нужно его отмыть, — сказал Тони, наблюдая, как Миша трётся ухом о ножку стула. — И покормить. И сходить в зоомагазин за всем, что нужно. — Я схожу, — Морис уже надевал куртку. — Ты пока пригляди за ним. И поставь воду — он, наверное, хочет пить. Он вышел за дверь, и Тони остался один с Мишей. Котёнок, будто чувствуя, что главный добытчик ушёл, повернулся к Тони, посмотрел на него внимательным зелёным взглядом и решительно направился к дивану. — Ты умеешь забираться? — спросил Тони. Миша не ответил. Он подпрыгнул, зацепился когтями за край покрывала и, после нескольких неудачных попыток, всё-таки взобрался на диван. Там он покружился на месте, выбрал место на подушке, где обычно сидел Морис, и устроился с видом полноправного хозяина. — Ну ты и нахал, — сказал Тони, садясь рядом. — Это его место. Миша приоткрыл один глаз, посмотрел на Тони и снова закрыл, давая понять, что его это не волнует. Тони осторожно протянул руку и коснулся его шерсти. Миша был тёплым, живым, и это простое прикосновение — к чему-то маленькому и беззащитному — отозвалось в груди странной, почти забытой нежностью. — Откуда ты взялся? — спросил он вслух. — Кто тебя подбросил? Миша, конечно, не ответил. Он только заурчал громче, когда Тони начал гладить его по спинке, и Тони подумал, что, может быть, не так уж важно, откуда этот маленький комок появился. Важно, что он теперь здесь.

***

Морис вернулся через час. Тони услышал его шаги на лестнице — нетвёрдые, какие-то неровные, — и через секунду дверь открылась. — Я вернулся, — сказал Морис, входя с огромным пакетом в руках. На лбу у него красовалась свежая ссадина, рука была расцарапана, и он припадал на левую ногу. — Что с тобой случилось? — Тони вскочил с дивана, спугнув Мишу, который недовольно фыркнул и перебрался на другой край. — Поскользнулся, — Морис опустил пакет на пол и поморщился, разгибая спину. — На льду. Выхожу из зоомагазина, смотрю на телефон, чтобы проверить список, и — бац. Ноги вверх. Пакет улетел в сугроб, я — следом. — Ты упал? — Тони подошёл ближе, рассматривая ссадину на лбу. — У тебя кровь. — Ерунда. Синяк будет, но кости целы. А вот руку я разодрал об лёд. Зато всё купил. Он с гордостью кивнул на пакет, из которого торчали коробка с кормом, миски, когтеточка, лоток, наполнитель, лежанка и несколько игрушек. — Ты купил полмагазина, — сказал Тони, разглядывая содержимое. — Это самое необходимое. Плюс — он будет спать на лежанке, а не на моей подушке. Миша, который уже спрыгнул с дивана и с большим интересом обнюхивал пакет, услышав слово «подушка», поднял голову и посмотрел на Мориса с выражением, которое можно было прочитать только как: «Посмотрим». — Иди сюда, — Морис опустился на корточки и протянул к Мише руки. Котёнок подошёл, обнюхал пальцы, потом лизнул царапину на ладони, и Морис замер. — Он что, меня лечит? — Может быть, чувствует, что ты упал из-за него, — предположил Тони. — Я упал из-за гололёда. — Ты смотрел в телефон, потому что проверял список для него. Морис открыл рот, чтобы возразить, но Миша, закончив осмотр, запрыгнул ему на колено и начал тереться головой о живот, урча так громко, что стены, казалось, вибрировали. — Ладно, — сдался Морис. — Может быть, чуть-чуть из-за него. Тони принёс аптечку и обработал ссадину на лбу, пока Морис сидел на полу, а Миша осваивал новую лежанку — точнее, коробку из-под неё, которая, судя по всему, нравилась ему гораздо больше самой лежанки. — Ты уверен, что всё в порядке? — спросил Тони, заклеивая царапину пластырем. — Уверен. Просто ушиб. Завтра пройдёт. — А если не пройдёт? — Тогда я скажу, что подрался с медведем, защищая котёнка. Тони засмеялся — тихо, но искренне, и Морис, услышав этот смех, почувствовал, что упал не зря. — С медведем? — переспросил Тони. — Ну, может быть, с сугробом. Звучит не так героически, но в сугробе я действительно повалялся знатно. Миша, услышав смех, выглянул из коробки, посмотрел на них своими зелёными глазами и, решив, что ничего интересного не происходит, снова скрылся внутри, оставив снаружи только пушистый хвост. — Спрятался, — сказал Морис, наблюдая за хвостом. — Это его коробка теперь. — Я заплатил за лежанку. — Ему всё равно. Морис вздохнул, но в этом вздохе не было раздражения. Только усталое, тёплое смирение человека, который только что понял, что в этой квартире появился третий жилец, и он, судя по всему, будет самым требовательным. — Миссис Гаааарсия, — пропел Тони, глядя на телефон. — Она разрешила? Морис вытащил свой телефон, прочитал сообщение и улыбнулся. — «Конечно, милый, — процитировал он. — Только пусть не грызёт ножки стола. И пришлите фото». — Она тебя опять назвала «милый». — Это её слово-паразит. — Нет, — Тони покачал головой. — Это она тебя любит. Морис посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — смущение, может быть, или благодарность. — Ладно, — сказал он, отводя глаза. — Нужно помыть этого разбойника. Ты держишь, я мою. Миша, вытащенный из коробки, выразил недовольство громким, возмущённым мяуканьем, но когда его опустили в тёплую воду, вдруг затих и с достоинством перенёс процедуру, лишь изредка поглядывая на своих новых хозяев с видом оскорблённого аристократа. — Он похож на маленького медведя, — сказал Тони, вытирая Мишу полотенцем. — Точно Мишка. Котёнок, чистый и пушистый, сидел на коленях у Тони и сушился, щуря зелёные глаза от удовольствия. Он выглядел совершенно счастливым — как будто знал, что нашёл свой дом. — Кто мог его подбросить? — спросил Тони, гладя Мишу по спинке. — Не знаю, — Морис сел рядом, протянул руку, и Миша тут же переключил внимание на него, начиная изучать пальцы. — Может быть, кто-то, кто знал, что мы его примем. Или кто-то, кто просто хотел, чтобы он оказался в хороших руках. — Но почему нам? Морис пожал плечами. — Может быть, потому что мы тоже нашли друг друга. И кто-то подумал: этим двоим нужен ещё один. Тони посмотрел на него, потом на Мишу, который уже начал засыпать, свернувшись клубком на коленях у Мориса. — Может быть, — сказал он. В тот вечер они сидели на диване, Миша спал на подушке Мориса (лежанка так и осталась нетронутой), гирлянда мигала на окне, а за окном снова начинал падать снег — редкий для Чико, такой желанный, такой праздничный. — Скоро Новый Год, — сказал Морис с легкой улыбкой. — Скоро, — ответил Тони. Миша, не просыпаясь, перевернулся на другой бок и заурчал.

***

Новый год они встречали втроём. Миша, который к тому времени уже освоился и чувствовал себя полноправным хозяином квартиры, с большим интересом наблюдал за тем, как Морис нарезает салат, а Тони накрывает на стол. — Он будет просить еду со стола, — сказал Морис, когда Миша устроился у его ног и смотрел на разделочную доску с неприкрытым вожделением. — Не будет, — ответил Тони. — Я купил ему специальный паштет. Праздничный. — Котёнку — паштет? — Он член семьи. У членов семьи должно быть праздничное меню. Морис усмехнулся, но спорить не стал. Они сидели за маленьким столом, который едва вмещал все тарелки, и смотрели, как за окном медленно падает снег. Где-то в городе уже начали взрываться первые петарды, но здесь, в их квартире, было тихо и тепло. — О чём думаешь? — спросил Морис, заметив, что Тони смотрит в окно и молчит. — О том, что год назад я встречал Новый год в общежитии один. Сидел на подоконнике, смотрел в окно и думал, что ничего не изменится. Что всегда будет так — тихо, пусто, одиноко. — А теперь? Тони повернулся к нему. В глазах его — голубых, чистых — не было и следа той пустоты, что была ещё недавно. Только свет от гирлянды, отражающийся в зрачках, и тихая, спокойная уверенность. — А теперь у меня есть ты. И Миша. И ёлка. И карандаши, которых хватит на год вперёд. И… я думаю, что это лучший Новый год в моей жизни. Морис смотрел на него, и внутри него поднималось что-то огромное, тёплое, что не помещалось в груди. — Тони, — сказал он. — Да? — Я рад, что ты здесь. Что мы здесь. Что Миша нас нашёл. — Ты упал из-за него, — напомнил Тони. — И это того стоило. Миша, услышав своё имя, поднял голову от миски с паштетом, посмотрел на них и, убедившись, что ничего срочного не происходит, снова вернулся к еде. Когда часы пробили двенадцать, Морис поднял бокал с соком — он всё ещё почти не пил, и Тони тоже не хотел, — и сказал: — За новый год. За то, чтобы он был лучше предыдущего. — За нас, — добавил Тони. — За нас, — повторил Морис. Они чокнулись, и Миша, который уже закончил с паштетом, запрыгнул на стол, чтобы выяснить, не осталось ли чего-нибудь вкусного в тарелках. — Миша! — хором сказали они, и котёнок, сделав вид, что ничего особенного не произошло, спрыгнул обратно на пол и с достоинством удалился в свою коробку. Тони засмеялся, и Морис подхватил смех, и они смеялись долго, без причины, просто потому, что это был новый год, и снег падал за окном, и Миша фыркал в коробке, и всё было хорошо.

***

Январь принёс сессию. Она навалилась внезапно, как всегда, заставив забыть о праздниках и сосредоточиться на конспектах, которые за три месяца накопились в изрядном количестве. Тони занимался за столом, Морис — на диване, и иногда они менялись местами, когда одному надоедало сидеть на одном месте. Миша, который к тому времени освоил все стратегически важные точки квартиры, предпочитал наблюдать за процессом с верхней полки шкафа, откуда открывался лучший обзор. — Ты помнишь, что такое когнитивные искажения? — спросил Морис, отрываясь от конспекта. — Эффект подтверждения, эффект обратной связи, предвзятость подтверждения, — перечислил Тони, не поднимая головы. — Ты меня проверяешь? — Я сам забыл. Думал, ты подскажешь. Тони поднял глаза и увидел, что Морис смотрит на него с улыбкой. — Ты не забыл, — сказал он. — Ты просто хочешь, чтобы я повторил. — Работает? Тони вздохнул, но улыбнулся. — Работает. Они занимались так каждый вечер, проверяя друг друга, объясняя то, что один не понял, дополняя конспекты. Миша иногда спускался с полки, чтобы пройтись по клавиатуре ноутбука или улечься прямо на распечатанные лекции, и каждый раз его убирали, и каждый раз он возвращался. — Он делает это специально, — сказал как-то Морис, когда Миша устроился на его конспекте по медиаэтике и отказался двигаться. — Он хочет внимания. — Ему дали паштет, новую игрушку и разрешили спать на моей подушке. Чего ему ещё? — Твоего внимания, — повторил Тони. — Он же кот. Им всегда мало. Морис посмотрел на Мишу, который притворялся спящим, но одним глазом следил за реакцией, и не выдержал — погладил его по пушистому животу. Миша заурчал, открыл оба глаза и, добившись своего, благосклонно перебрался на колени к Тони. — Манипулятор, — сказал Морис. — Кто бы говорил, — тихо заметил Тони. — Что? — Ничего. Морис посмотрел на него подозрительно, но Тони уже уткнулся в конспект, пряча улыбку. Сессия прошла легче, чем они ожидали. Тони сдал все экзамены на «хорошо» и «отлично», Морис — тоже, и в последний день, когда они вышли из корпуса гуманитарных наук, январь встретил их ясным, холодным небом и солнцем, которое слепило глаза, отражаясь от свежевыпавшего снега. — Свободны, — сказал Морис, выдыхая облачко пара. — Свободны, — повторил Тони. Они стояли на крыльце, и мимо проходили студенты, кто-то кивал, кто-то улыбался, а Лиза, та самая, из общежития, подошла и сказала: — Вы молодцы. Все сдали? — Сдали, — ответил Тони, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, похожее на гордость. — Тогда идите отдыхать, — сказала Лиза. — Вы это заслужили. Они пошли домой — их дом, где ждал Миша, который, наверное, уже разодрал когтеточку и спал на подушке Мориса. По дороге Морис зашёл в кофейню, купил два латте — свой чёрный и Тони с солёной карамелью, — и они пили кофе на ходу, согревая ладони о горячие стаканчики. — Морис, — сказал Тони, когда они уже подходили к дому. — Да? — Я хочу сказать родителям. О том, что случилось. Не всё, но… достаточно, чтобы они поняли, почему я не приехал на Рождество. И чтобы они знали… что я теперь живу не один. Морис остановился. — Ты уверен? — Да. Они заслуживают знать. И я хочу, чтобы они знали о тебе. О нас. Слово «нас» повисло в воздухе, и оба почувствовали, как оно изменило что-то между ними. Сделало их не просто друзьями, не просто соседями, а чем-то большим — тем, для чего ещё не было названия, но что уже было настоящим. — Если хочешь, я могу поехать с тобой, — сказал Морис. — Познакомиться. Тони посмотрел на него. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Если они захотят. Тони молчал, глядя в стаканчик с кофе, потом поднял глаза. — Они захотят. Я знаю. Они вошли в подъезд, поднялись на свой этаж, и когда Морис открыл дверь, Миша встретил их на пороге — сонный, взъерошенный, но явно довольный, что они вернулись. Он потёрся о ноги Мориса, потом о ноги Тони, и, убедившись, что оба на месте, важно прошествовал к своей миске, давая понять, что пора бы и поужинать. — Он нас дрессирует, — сказал Морис, открывая корм. — Угу, — согласился Тони, снимая куртку. — И у него отлично получается. Они поужинали, и когда за окном стемнело, Тони достал блокнот и начал рисовать. Миша, наевшись, устроился на его коленях, свернувшись калачиком, и урчал, пока карандаш двигался по бумаге. Морис сидел рядом, перебирал струны гитары — тихо, чтобы не мешать, — и смотрел, как Тони выводит линии. — Что рисуешь? — спросил он. — Нас, — ответил Тони. — Троих. Он повернул блокнот, и Морис увидел набросок: человек с гитарой, человек с блокнотом и маленький пушистый комок между ними. — Похоже, — сказал Морис. — Это мы, — ответил Тони. Миша открыл один глаз, посмотрел на рисунок, потом на своих людей и снова закрыл, удовлетворённый. Всё было правильно. Всё было на своих местах. Вот так они жили — маленькой, странной семьёй, которая нашла друг друга не благодаря, а вопреки. С Мишей, который спал на подушках и требовал паштета, с сессией, которая закончилась, с новым годом, который обещал быть лучше предыдущего. И это было только начало.