Рядом

Март вступил в свои права стремительно, как будто февральская робость была ему чужда. Деревья в кампусе покрылись первой зеленью, студенты скинули куртки, и даже серое небо над Чико стало выше, светлее, словно кто-то промыл его после долгой зимы. Их жизнь после признания изменилась не так, как Тони ожидал. Он думал, что будет что-то грандиозное — может быть, неловкость, может быть, наоборот, торжественность. Вместо этого всё оказалось удивительно просто. Они проснулись на следующее утро в одной кровати, Миша спал у них в ногах, и Морис, открыв глаза, посмотрел на Тони так, будто ничего особенного не произошло — и в то же время так, будто произошло всё. — Кофе? — спросил он хриплым со сна голосом. — Кофе, — ответил Тони. И они встали, сварили кофе, накормили Мишу, и Тони отправился отовится к парам, а Морис — на работу. Но вечером, когда они вернулись домой, Морис обнял его в прихожей — просто так, без причины, уткнувшись носом в макушку, и сказал: — Я скучал. — Ты видел меня сегодня утром, — напомнил Тони, чувствуя, как уши начинают гореть. — Это не имеет значения. И Тони понял, что Морис — тактильный. Очень. Настолько, что это стало открытием. Раньше, когда они были просто друзьями, Морис держал дистанцию — прикасался только когда нужно: поддержать за локоть, поправить воротник, легонько толкнуть плечом в шутке. Теперь же границы исчезли. Морис трогал его постоянно. Когда они готовили ужин, он подходил сзади, обнимал за талию и заглядывал через плечо, комментируя процесс. Когда сидели на диване, он укладывал ноги Тони себе на колени или, наоборот, притягивал его к себе, чтобы тот сидел в обнимку. Когда смотрели фильм, его пальцы перебирали волосы Тони, или гладили запястье, или просто лежали на его руке, тяжелые, тёплые, успокаивающие. — Ты всегда был таким? — спросил Тони однажды вечером, когда они лежали в кровати, и Морис, который должен был уже спать (завтра ранняя смена), вместо этого чертил пальцем узоры у него на спине. — Каким? — Прилипчивым. Морис замер, потом тихо рассмеялся. — Прилипчивым? — Ну… ты постоянно меня трогаешь. Как будто боишься, что я исчезну. Морис отодвинулся, и Тони сразу почувствовал потерю тепла. — Тебе неприятно? — спросил Морис, и в его голосе мелькнуло что-то, чего Тони не слышал раньше — неуверенность. — Нет, — быстро сказал Тони. — Нет, я… мне нравится. Просто не привык. Раньше меня никто так не трогал. Я думал, что я не… что я не такой. — Какой? — К которому хочется прикасаться. Морис помолчал, потом снова придвинулся, обнял его, прижимая к себе. — Ты такой, — сказал он. — Ты самый такой. Просто раньше я не разрешал себе. Думал, что спугну. А теперь… — А теперь? — А теперь не могу остановиться, — признался Морис. — Ты не представляешь, как я сдерживался всё это время. Сидел на лекции, смотрел, как ты рисуешь, и думал: «Только не трогай, только не трогай, он не готов». А потом мы приходили домой, и ты садился на диван, и я хотел просто лечь рядом, положить голову тебе на колени, чтобы ты играл с моими волосами, как с Мишей. — С Мишей? — Тони усмехнулся. — Он спит на моей подушке, получает паштет и твою нежность. Я ему завидовал. Тони повернулся, чтобы видеть его лицо. Морис смотрел на него серьёзно, но в уголках глаз пряталась улыбка. — Ты завидовал коту, — сказал Тони. — Отчаянно. — Морис, это… — Знаю, — Морис поцеловал его в лоб. — Это глупо. Но я не умею иначе. Когда я люблю, я хочу быть рядом. Всё время. Каждую секунду. Это, наверное, утомляет. — Не утомляет, — Тони провёл пальцами по его щеке, по скуле, по губам. — Я просто… я не привык, что меня так много. Что я кому-то нужен настолько. — Нужен, — сказал Морис. — Очень. Он перехватил его руку, поцеловал пальцы — каждый, по очереди, медленно, с каким-то сосредоточенным вниманием, как будто запоминал их. Тони смотрел и чувствовал, как сердце бьётся где-то в горле. — Расскажи мне, — сказал он, чтобы отвлечься от этого ощущения. — О чём? — О твоём прошлом. Ты говорил, что у тебя были отношения. С девушкой. Морис замер. Он отложил руку Тони, перевернулся на спину, уставившись в потолок. — Были, — сказал он. — В школе. Её звали Лора. Мы встречались несколько месяцев. Она была… хорошей. Умной, смешной. Я думал, что это любовь. — А оказалось? — Оказалось, что я не умел тогда любить. Или не знал, как это должно чувствоваться. Мы расстались, когда я понял, что смотрю на парней в спортзале чаще, чем на неё. Тони молчал. Миша, который спал у них в ногах, проснулся, потянулся и перебрался на подушку Мориса, устроившись у него на груди. — Ты ей сказал? — спросил Тони. — Сказал. Она… она восприняла нормально. Сказала, что догадывалась. Мы остались друзьями. Она сейчас учится в Неваде, встречается с кем-то. Иногда пишет. — Ты скучаешь по ней? — По ней — нет, — Морис погладил Мишу, который уже засыпал, урча. — По тому времени — иногда. Когда всё было проще. До того, как случилось… всё. Они помолчали. Тони знал, о чём он — о той ночи, о Фреде, о том, что изменило всё. Он не спрашивал, просто положил руку на грудь Мориса, рядом с Мишей, и чувствовал, как бьётся сердце. — А у тебя? — спросил Морис. — Было что-то? — Ничего, — Тони покачал головой. — Ни с кем. Я думал, что я… неинтересен. Что никто не захочет быть с тихим парнем, который рисует и пишет стихи. — Ты был неправ, — сказал Морис. — Знаю, — Тони улыбнулся. — Теперь знаю. Морис повернул голову, посмотрел на него, и в его глазах было что-то такое, от чего у Тони перехватило дыхание. — Тони, — сказал он. — Да? — Я хочу… — он замолчал, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты знал: я не тороплю. Ни к чему. Мы можем двигаться так, как тебе удобно. Я просто… я хочу быть с тобой. Всё остальное — когда ты будешь готов. Тони смотрел на него, на этого человека, который сдерживал себя месяцами, который спал на диване, чтобы Тони было удобнее, который покупал ему карандаши и волка, который пришёл за ним в ту ночь и не отпускал. И чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, тёплое, невыразимое. — Я готов, — сказал он. — Сейчас. Если ты тоже. Морис смотрел на него долго, очень долго. Потом медленно, осторожно, как будто боясь спугнуть, наклонился и поцеловал.

***

Первый раз не был похож на то, что показывают в фильмах. Не было идеального света, не было музыки, не было заученных слов. Была узкая кровать, на которой едва помещались двое, был Миша, который, почувствовав, что его место занято, с возмущением перебрался на диван. Были руки Мориса — тёплые, уверенные, но при этом такие осторожные, будто он держал что-то хрупкое. Было дыхание — сбивчивое, частое, и слова, которые Морис говорил между поцелуями: «Ты уверен?», «Можно?», «Скажи, если что-то не так». Тони не мог говорить — только кивал, прижимался ближе, вцеплялся пальцами в его плечи, чувствуя, как мир сужается до этого человека, до его запаха, его голоса, его рук, которые гладили, успокаивали, вели. Когда всё закончилось, они лежали в темноте, переплетённые, и Тони слушал, как бьётся сердце Мориса — быстро, гулко, как будто он только что пробежал марафон. — Ты как? — спросил Морис, и в его голосе всё ещё была та осторожность, которая одновременно трогала и смешила. — Хорошо, — Тони улыбнулся в темноту. — Очень хорошо. — Я не сделал тебе больно? — Нет. Ты… ты был очень осторожным. Морис выдохнул — с облегчением, как будто ждал этого ответа всё время. — Я боялся, — признался он. — Что сделаю что-то не так. Что тебе будет некомфортно. Что… — Морис, — Тони приподнялся на локте, глядя на него сверху вниз. В темноте он не видел лица, только блеск глаз. — Всё было идеально. Правда. — Идеально — это когда есть свечи и музыка, — проворчал Морис. — У нас был Миша. И твоя гитара в углу. Этого достаточно. Морис тихо рассмеялся, притянул Тони к себе, утыкаясь носом в его волосы. — Мой волчонок, — сказал он. — Мой. — Твой, — согласился Тони. Они лежали, и за окном медленно светало — мартовский рассвет был ранним, нежным, золотистым. Где-то в соседней квартире заиграла музыка, и Миша, который всю ночь спал на диване, обиженный на то, что его вытеснили, проснулся, запрыгнул на кровать и устроился у них в ногах, всем своим видом показывая, что прощает. — Он вернулся, — заметил Морис. — Он всегда возвращается. Ему нужно наше тепло. — Как и мне, — Морис поцеловал его в макушку. — Тебе не нужно возвращаться, — сказал Тони. — Ты всегда здесь. Они заснули под утро, и Тони снилось что-то светлое, тёплое, без теней. А когда проснулся, Мориса рядом не было — он уже ушёл на работу, оставив на тумбочке записку: «Кофе на плите. Миша покормлен. Ты — красивый. Увидимся вечером. Целую. М.» Тони взял записку, прочитал три раза, потом спрятал её в свой блокнот, между страниц, где рисовал их дом.

***

Привыкание к новому статусу оказалось одновременно лёгким и сложным. Лёгким — потому что ничего, в сущности, не изменилось. Они всё так же пили кофе по утрам, спорили о том, кто будет мыть посуду, кормили Мишу, который требовал паштет в любое время дня и ночи, ходили на лекции, работали над проектами. Сложным — потому что теперь к этому добавилось то, чего раньше не было: взгляды, которые задерживались дольше, чем нужно. Прикосновения, которые раньше были случайными, теперь стали намеренными. И чувство, которое витало в воздухе, невидимое, но осязаемое, как запах кофе в «Daily Grind». Морис, как выяснилось, был не только тактильным, но и игривым. Это открытие случилось, когда Тони сидел за столом и готовился к семинару, а Морис, который должен был переписывать конспекты, вместо этого принялся складывать из его карандашей башенку. — Ты чего делаешь? — спросил Тони, не поднимая головы. — Играю, — ответил Морис невозмутимо. — У тебя есть свои карандаши. — Они не такие красивые. Тони поднял глаза и увидел, что Морис выстроил из его цветных карандашей — тех самых, подаренных на Рождество — аккуратную пирамиду. Миша сидел на краю стола и смотрел на это сооружение с большим интересом. — Он её опрокинет, — предупредил Тони. — Не опрокинет, — Морис пододвинул пирамиду ближе к котёнку. — Миша, осторожно. Миша, естественно, опрокинул. Карандаши раскатились по столу, Миша спрыгнул на пол и с чувством выполненного долга удалился к своей миске. — Ты специально, — сказал Тони. — Я хотел посмотреть, что будет, — Морис улыбнулся — широко, открыто, по-мальчишески. — Ты ребёнок. — Я твой парень, — поправил Морис. — Это даёт мне право быть ребёнком. Тони посмотрел на него, на разбросанные карандаши, на улыбку, которая делала Мориса моложе и беззащитнее, и подумал, что влюбляется заново. Каждый день. Каждый раз, когда Морис делает что-то неожиданное. — Иди сюда, — сказал он, протягивая руку. Морис подошёл, и Тони обнял его, прижавшись щекой к животу. Морис положил руки ему на плечи, и они стояли так, пока Миша не вернулся и не потребовал внимания. — Он ревнует, — заметил Морис. — Он всегда ревнует, — ответил Тони, не отпуская. — Пусть ревнует.

***

Март подходил к концу, когда они впервые поссорились. По-настоящему, не считая мелких споров о том, кто забыл купить молоко или чья очередь пылесосить. Случилось это из-за работы. Морис, который всегда работал в две смены, вдруг взял ещё и подмену в выходной, объяснив это тем, что у коллеги случилось что-то срочное. — Ты не спишь, — сказал Тони, когда Морис вернулся в субботу вечером и рухнул на диван, даже не сняв куртки. — Высплюсь, — ответил Морис, закрывая глаза. — Ты сказал, что возьмёшь подмену только один раз. — Так и есть. Один раз. — Это уже третий раз за месяц. Морис открыл глаза. В них была усталость — глубокая, давняя, которую он старательно прятал. — Тони, — сказал он. — Я справляюсь. — Ты не справляешься, — голос Тони дрогнул. — Ты работаешь по шесть часов в день, почти не спишь, а когда приходишь домой, падаешь и не можешь встать. Это не жизнь. — Это работа, — Морис сел, потирая лицо. — У нас счета. Аренда. Еда. Корм для Миши. — Я плачу свою часть, — напомнил Тони. — Этого недостаточно, — вырвалось у Мориса прежде, чем он успел подумать. Тони замер. Слова повисли в воздухе, острые, как осколки. — Что значит «недостаточно»? — спросил он тихо. Морис понял, что сказал лишнее, но было поздно. — Я не это имел в виду, — начал он. — Нет, — Тони отступил на шаг. — Скажи. Что значит — недостаточно? — Тони, я просто устал. Я не хотел… — Ты думаешь, что я не знаю? — голос Тони стал громче, и Миша, который спал на подоконнике, насторожил уши. — Думаешь, я не вижу, как ты выкладываешься? Как поднимаешься в пять утра, чтобы успеть на первую смену? Как работаешь вместо того, чтобы спать? Я вижу всё. И я знаю, что плачу мало. Что если бы я мог больше, ты бы не… — Тони, — Морис встал, подошёл ближе, но Тони отступил. — Не подходи. Морис остановился. Они смотрели друг на друга, и между ними было что-то, чего не было с той самой ночи, когда Морис забрал его из общежития. Напряжение. Боль. — Я не это имел в виду, — повторил Морис тихо. — Я сказал глупость, потому что устал. Но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Ты не должен. — Но я чувствую, — Тони отвернулся, и Морис увидел, как его плечи дрожат. — Я чувствую себя обузой. Каждый день. Ты работаешь за двоих, потому что я не могу. Потому что я… я сломался. И до сих пор не собрался. — Ты не сломан, — Морис шагнул ближе, и на этот раз Тони не отступил. — Ты никогда не был сломан. То, что случилось — это не твоя вина. И то, что я работаю — это мой выбор. Я работаю, потому что хочу, чтобы у нас было всё. Потому что я… потому что я люблю тебя. И я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обузой. Ты — не обуза. Ты — мой дом. Тони не обернулся. Он стоял, глядя в стену, и Морис видел, как его плечи опустились. — Я хочу работать, — сказал Тони. — Найти что-то, чтобы помогать. Я не могу смотреть, как ты убиваешься. — После сессии, — сказал Морис. — Когда ты сдашь всё. Тогда мы вместе подумаем, что можно найти. Хорошо? Тони молчал долго. Потом кивнул. — Хорошо. Морис подошёл, обнял его со спины, прижался щекой к затылку. — Прости, — сказал он. — Я не должен был так говорить. — Ты был прав, — голос Тони был глухим. — Я мало плачу. — Ты платишь столько, сколько можешь. И это нормально. Потому что мы — команда. И команда — это когда каждый даёт столько, сколько может. А не столько, сколько от него ждут. Тони развернулся в его руках, посмотрел в глаза. — Ты правда так думаешь? — Правда, — Морис поцеловал его в лоб. — И если ты ещё раз назовёшь себя обузой, я… я начну читать твои стихи вслух. При Мише. — Ты не посмеешь. — Посмею, — Морис улыбнулся, и Тони, глядя на эту улыбку, не выдержал — улыбнулся в ответ. — Ты невыносим, — сказал он. — Знаю, — Морис прижал его к себе. — Но ты меня любишь. — Люблю, — вздохнул Тони, утыкаясь ему в плечо. — К сожалению. — К счастью, — поправил Морис. Миша, который всё это время наблюдал за ними с подоконника, спрыгнул на пол, подошёл и требовательно мяукнул, напоминая, что ужин ещё не подавали. — Идиот, — сказал Тони котёнку, но в голосе была нежность. — Он нас любит, — напомнил Морис. — Он нас эксплуатирует. — Как и я, — Морис поцеловал его в щёку и пошёл открывать корм. Тони смотрел ему вслед, на то, как легко он двигается по кухне, как открывает банку с паштетом, как Миша трётся о его ноги, и думал о том, что это и есть счастье. Не идеальное, не выглаженное, а настоящее — со ссорами, с усталостью, с неловкими словами, которые потом заглаживают поцелуями. С Мишей, который требует еды. С работой, которая отнимает силы. С ними — двумя, которые учатся быть вместе, несмотря на всё. — Морис, — сказал он. — Да? — Я люблю тебя. Морис обернулся, и на его лице была улыбка — та самая, открытая, тёплая, которая появлялась только когда они были дома. — Я тоже тебя люблю, волчонок, — сказал он. — Даже когда мы ссоримся. Особенно когда мы ссоримся. — Почему? — Потому что потом мы миримся, — Морис подошёл, обнял его, пахнущий кофе и чем-то ещё, чем пахло от него всегда — домом, безопасностью, любовью. — А это самое лучшее. Они стояли на кухне, обнявшись, пока Миша ел свой паштет, и за окном медленно темнел мартовский вечер, и это был ещё один день их жизни — обычный, трудный, прекрасный.