Рядом

Апрель в Чико оказался месяцем, когда весна наконец перестала стесняться. Деревья взорвались зеленью, клумбы у кампуса покрылись яркими пятнами тюльпанов, и даже старые корпуса университета выглядели так, будто кто-то нанёс на них новый слой краски. Студенты ходили в лёгких куртках, на лужайках снова появились пикники, и воздух пах свежестью и чем-то ещё — тем особенным, весенним, что заставляло кровь бежать быстрее. Тони заметил изменения в Морисе примерно в середине апреля. Они были тонкими, почти неуловимыми, но тем не менее очевидными. Морис и раньше был тактильным — постоянно трогал, обнимал, целовал при каждой возможности. Но теперь к этому добавилось что-то ещё. Какая-то настойчивость, которая не была навязчивой, но была… ощутимой. — Ты сегодня какой-то… — начал Тони утром, когда они пили кофе на кухне, а Морис вместо того, чтобы сидеть напротив, пристроился сзади, обхватив его за талию и уткнувшись носом в шею. — Какой? — голос Мориса был низким, чуть хрипловатым со сна, и от его дыхания на коже у Тони побежали мурашки. — Ну… тёплый, — нашёлся Тони. — Очень тёплый. — Весна, — ответил Морис, не разжимая рук. — Солнце. Ты. Что ещё нужно? — На лекции не опоздать. — Лекции подождут. — Морис, у тебя смена. — Успею, — он поцеловал Тони за ухом, и тот почувствовал, как по телу разливается тепло, не имеющее никакого отношения к кофе. — Ты издеваешься, — выдохнул Тони, когда Морис начал целовать шею, медленно, с каким-то новым, тягучим ритмом. — Немного, — согласился Морис. — Но в хорошем смысле. Миша, который сидел на подоконнике и наблюдал за происходящим, издал возмущённый звук, напоминающий «мрр», и демонстративно отвернулся к окну. — Он нас осуждает, — заметил Тони. — Он нас ревнует, — поправил Морис. — Иди сюда. Он развернул Тони к себе, и поцелуй был уже не утренним, не небрежным — глубоким, настойчивым, таким, от которого у Тони подкосились колени. — Морис, — прошептал он, когда они отстранились. — У тебя правда смена. — Знаю, — Морис вздохнул, утыкаясь лбом ему в плечо. — Это всё весна. Она на меня так действует. — Как? — Как на кота в марте, — честно признался Морис. — Только вместо мартовского кота я — апрельский. И мне нужно больше… Он не договорил, но Тони понял. И покраснел. — Больше? — Больше тебя, — сказал Морис, поднимая голову. — Если это проблема… — Это не проблема, — быстро сказал Тони, чувствуя, как горят уши. — Просто… я не привык, что меня так… хотят. Морис посмотрел на него долгим, тёмным взглядом, и Тони подумал, что сейчас они точно опоздают на все лекции. — Мы поговорим об этом вечером, — сказал Морис, с заметным усилием отстраняясь. — Когда я вернусь с работы. И ты мне всё расскажешь — о чём ты не привык, о чём ты думаешь, чего ты хочешь. Хорошо? Тони кивнул, не доверяя голосу. Морис ушёл на работу, а он остался на кухне, с остывающим кофе и Мишей, который, убедившись, что сцена окончена, спрыгнул с подоконника и потребовал добавки. — Ты видел? — спросил его Тони. — Он меня сейчас съест. В хорошем смысле. Миша посмотрел на него безразличным взглядом, давая понять, что его интересует только еда. — Я тоже, — сказал Тони, накладывая котёнку корм. — Кажется, я тоже его хочу. В хорошем смысле.

***

Вечером они говорили. Сидели на диване, Миша спал у них в ногах, и Тони чувствовал, как слова даются легче, чем он ожидал. Может быть, потому что Морис слушал — по-настоящему, не перебивая, не торопя. — Я просто не знаю, как это, — сказал Тони. — Быть с кем-то. Хотеть кого-то. Раньше я думал, что я вообще не способен на это. А теперь… — А теперь? — А теперь я смотрю на тебя и чувствую, что хочу быть ближе. Намного ближе. Но я боюсь, что сделаю что-то не так. Что я не… не справлюсь. Морис взял его за руку, переплёл пальцы. — Ты не можешь сделать что-то не так, — сказал он. — Потому что это мы. Это не экзамен, не работа. Это просто… мы вместе. И если тебе что-то не нравится — ты говоришь. Если хочешь остановиться — останавливаемся. Если хочешь продолжать — продолжаем. Нет правильных или неправильных вариантов. — А если я не знаю, чего хочу? — Тогда будем искать вместе, — Морис поцеловал его в лоб. — Это самое интересное. И они искали. Апрельскими вечерами, когда за окном темнело, а Миша, возмущённый тем, что его выгоняют из спальни, демонстративно укладывался на диване и делал вид, что ему всё равно. Они искали — и находили. То, что нравилось обоим. То, от чего Тони забывал дышать, а Морис шептал его имя так, что у него плавились кости. Морис, как выяснилось, был не просто тактильным — он был страстным. Не в том смысле, который показывают в фильмах, с рваными рубашками и опрокинутыми вазами. Его страсть была другой — сосредоточенной, внимательной, почти одержимой. Он изучал тело Тони так, как будто это была карта, по которой он хотел научиться ходить с закрытыми глазами. Где поцеловать, чтобы Тони выдохнул. Где коснуться, чтобы он выгнулся. Где задержаться, чтобы он забыл, как его зовут. — Ты меня убьёшь, — прошептал Тони однажды, когда они лежали в темноте, и он всё ещё чувствовал губы Мориса везде, куда бы ни прикасался. — Не убью, — Морис усмехнулся в его плечо. — Но постараюсь сделать так, чтобы ты запомнил. — Я запомню, — Тони провёл пальцами по его спине, чувствуя, как мышцы перекатываются под кожей. — Ты же знаешь, что я запоминаю всё, что ты делаешь? — Всё? — Всё, — Тони повернулся к нему, глядя в глаза, которые в темноте казались почти чёрными. — Каждый раз. Каждое прикосновение. Каждое слово. У меня фотографическая память на тебя. Морис смотрел на него, и в его взгляде было что-то такое, от чего у Тони перехватывало дыхание. — Тогда я должен сделать так, чтобы тебе было что запоминать, — сказал он. И сделал. Этой ночью и многих других, пока апрель не начал перетекать в май, а весеннее обострение — в нечто более глубокое, более устойчивое, похожее на то, что называют любовью, когда она становится не просто чувством, а способом дышать.

***

Работа в «Daily Grind» появилась неожиданно. — Тим увольняется, — сказал Морис однажды вечером, разуваясь в прихожей. — Переезжает в Сакраменто. Хозяин ищет замену на вечерние смены. Тони, который сидел за столом с блокнотом, поднял голову. — Вечерние смены — это с шести до девяти? — Ага. И субботние, с пяти тридцати до двенадцати. — Морис повесил куртку, подошёл, поцеловал его в макушку. — Я подумал… может, ты хочешь попробовать? — Я? — Тони отложил карандаш. — Но я не умею готовить кофе. — Научат, — Морис сел рядом. — Это не ракетостроение. А ты быстро учишься. И потом… — Что? — Мы бы работали вместе. Это было бы… неплохо. Тони посмотрел на него. В глазах Мориса была надежда, которую он пытался скрыть, но не очень успешно. — Ты хочешь, чтобы я работал с тобой? — спросил Тони. — Я хочу, чтобы ты был рядом, — честно сказал Морис. — Но если тебе не нравится идея — мы найдём что-то другое. — Нет, — Тони покачал головой. — Мне нравится. Я… я бы хотел попробовать. На следующий день он пришёл в «Daily Grind» с резюме, которое составлял весь вечер, советуясь с Морисом по каждому пункту. Хозяин — мужчина лет пятидесяти, с седеющей бородой и добрыми глазами — посмотрел на него, на Мориса, который стоял за стойкой и делал вид, что протирает кофемашину, и усмехнулся. — Сандерс, это твоя работа? — спросил он. — Какая? — Морис сделал невинные глаза. — Чтобы мы взяли твоего парня. Морис покраснел. Впервые за всё время, что Тони его знал, Морис Сандерс покраснел. — Я не… он сам… — Я сам, — подтвердил Тони, и в его голосе прозвучала твёрдость, которой он сам от себя не ожидал. — Я хочу работать. Морис сказал, что есть место. Я пришёл. Хозяин посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул. — Приходи завтра в шесть. Тим тебя обучит. Испытательный срок — две недели. Если справишься — остаёшься. — Справлюсь, — сказал Тони. Когда они вышли из кафе, Морис обнял его прямо на улице, не стесняясь прохожих. — Ты был великолепен, — сказал он. — Я просто сказал, что хочу работать. — Ты сказал это так, что он не мог отказать. У тебя есть талант. — Какой? — Убеждать людей, — Морис поцеловал его в висок. — Особенно меня.

***

Первые дни в «Daily Grind» были хаотичными. Тим, который должен был обучать Тони, оказался парнем весёлым, но рассеянным, и большую часть времени Тони учился методом проб и ошибок. — Это кофе, — объяснял Морис, когда они оставались вдвоём, а клиентов не было. — Ты нажимаешь сюда, ждёшь, пока загорится лампочка, потом поворачиваешь вон ту ручку. Главное — не перепутать зёрна. Эспрессо — тёмные, фильтр — светлые. — Я запомню, — Тони сосредоточенно кивал, делая пометки в маленьком блокноте, который носил с собой. — Ты делаешь заметки по кофе? — Морис заглянул через плечо. — Это важно, — сказал Тони. — Я не хочу ошибиться. — Ты не ошибёшься, — Морис обнял его со спины, положив подбородок на плечо. — Ты самый внимательный человек, которого я знаю. — Ты просто хочешь меня поцеловать. — И это тоже, — Морис развернул его и поцеловал, прямо у кофемашины, под приглушённый свет ламп и тихое жужжание холодильников. Когда Тим уволился и Тони официально вступил в должность, оказалось, что работать в паре с Морисом — это не только удобно, но и весело. Они придумали систему знаков, чтобы общаться без слов в часы пик, научились предугадывать движения друг друга, и хозяин как-то заметил, что с приходом Тони вечерние смены стали проходить глаже, чем когда-либо. — Вы как хорошо смазанный механизм, — сказал он. — Или как… — Как влюблённые идиоты? — подсказал Морис. — Я хотел сказать — как команда, — хозяин усмехнулся. — Но да, это тоже.

***

Они начали готовить вместе примерно в то же время, когда Тони вышел на работу. Случилось это спонтанно: в пятницу вечером, после тяжёлой недели, им не хотелось ни заказывать пиццу, ни идти куда-то. Хотелось чего-то домашнего, своего. — Давай приготовим что-нибудь вместе, — предложил Тони, открывая холодильник. — Что? — Не знаю. Что есть? Они перебрали содержимое: макароны, помидоры, базилик, немного сыра. Решили сделать пасту. — Я буду резать, — сказал Тони, доставая нож. — А я соус, — Морис встал к плите. Поначалу всё шло гладко. Тони резал помидоры ровными, аккуратными кубиками — сказались годы рисования и привычка к точным движениям. Морис обжаривал чеснок на оливковом масле, и на кухне запахло так, что Миша, который спал на диване, проснулся и пришёл выяснять, не перепадёт ли ему чего-нибудь. — Не перепадёт, — сказал ему Морис. — Тебе нельзя чеснок. Миша посмотрел на него с выражением глубокого разочарования и устроился под столом, надеясь, что его мнение изменится. — Ты слишком много перца насыпал, — заметил Тони, заглядывая в кастрюлю. — Это не перец, это базилик. — Базилик не бывает красным. Морис посмотрел в кастрюлю, потом на банку со специями. — Это паприка, — признал он. — Сколько ты насыпал? — Немного. — Морис, там половина банки. — Я люблю острое. — Это не острое, это… оранжевое, — Тони заглянул в кастрюлю и вздохнул. — Ладно. Будем считать, что это эксперимент. Они смеялись, когда пробовали готовую пасту — она оказалась съедобной, хотя цвет напоминал закат над пустыней Невада, о которой Морис так любил рассказывать. — Не так уж и плохо, — сказал Морис, жуя. — Ты просто не хочешь признавать ошибку. — Какая ошибка? Это авторский рецепт. Назовём его «Паста по-сандерсовски». — Сандерс не умеет готовить, — заметил Тони. — Сандерс умеет любить, — парировал Морис. — А готовка — это просто способ выразить любовь. — Тогда твоя любовь — оранжевая и немного горчит. Морис посмотрел на него, потом на тарелку, и расхохотался — громко, открыто, так, что Миша, который всё это время сидел у них в ногах, подпрыгнул от неожиданности. — Ты прав, — сказал Морис, вытирая глаза. — Моя любовь оранжевая. А твоя? — Моя? — Тони задумался. — Моя, наверное… цвета акварели. Размытая. Нежная. Немного неуверенная. — Как ты, — Морис взял его за руку через стол. — Но это не делает её менее красивой. Они доели пасту, и Миша, который так и не получил ни кусочка, демонстративно ушёл на подоконник и принялся вылизываться с видом оскорблённого достоинства. — Он на нас обиделся, — заметил Тони. — Он всегда обижается, когда не получает еду со стола. — Может, дадим ему немного? — Тони, ты начинаешь говорить как бабушка, которая кормит внуков вопреки запретам родителей. — Он наш ребёнок, — возразил Тони. — И он хочет пасту. — Коты не едят пасту. — Этот будет. Морис посмотрел на Мишу, который, услышав спор, приоткрыл один глаз и сделал вид, что ему всё равно. — Ладно, — сдался Морис. — Одну макаронину. Но без соуса. Миша получил свою макаронину, съел её с видом короля, пробующего новое блюдо, и, удовлетворившись, удалился спать на диван. — Мы его балуем, — сказал Морис, глядя вслед котёнку. — Мы его любим, — поправил Тони. — Это разные вещи. — Ты говоришь точно как моя мама. — Это комплимент? — Самый большой, — Морис поцеловал его в щёку. — Моя мама всегда знала, как любить. Не жалея, но и не портя. Я у неё учусь. Они мыли посуду вместе — Тони мыл, Морис вытирал, и это было так просто, так обыденно, что Тони вдруг поймал себя на мысли, что это и есть счастье. Не грандиозное, не киношное — а такое, тёплое, оранжевое, с горчинкой, но от этого не менее желанное. — Морис, — сказал он, выключая воду. — Да? — Я люблю тебя. Морис посмотрел на него, на его руки, всё ещё мокрые, на капли воды, стекающие по пальцам, и улыбнулся. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — Даже когда ты заставляешь меня мыть посуду. — Это справедливый обмен. Я готовил. — Ты резал помидоры. — Это тоже готовка. — Хорошо, — Морис обнял его мокрыми руками, не обращая внимания на то, что футболка становится влажной. — Ты готовил. Я мою. А завтра — наоборот. — Договорились. Они стояли на кухне, обнявшись, пока Миша спал на диване, а за окном медленно опускался апрельский вечер, и это был просто обычный день. Но для них — ещё один день, когда они были вместе. И это было главным.

***

Мишина страсть к прогулкам открылась случайно. В один из субботних дней, когда они оба были дома, Тони решил проветрить квартиру и открыл балконную дверь. Миша, который до этого спал на подоконнике, вдруг встрепенулся, вытянул шею, принюхался — и замер. — Ты чего? — спросил Тони. Миша посмотрел на него, потом на дверь, потом снова на Тони — взглядом, который не оставлял сомнений: он хочет наружу. — Миша хочет на улицу, — сказал Тони, глядя, как тот трётся о дверную раму. — Он у нас домашний кот, — напомнил Морис. — Скажи ему это. Миша, услышав своё имя, обернулся и издал звук, который трудно было назвать иначе, чем требовательным мявом. — Он нас выдрессирует, — сказал Морис. — Он уже выдрессировал. Осталось только купить шлейку. Шлейку купили в тот же день. Миша, который терпеть не мог ошейники, отнёсся к новому аксессуару с неожиданным энтузиазмом. Он позволил надеть её без единого звука, и когда Морис застегнул последний замок, важно прошествовал к выходной двери. — Он знает, что делает, — заметил Тони. — Он знает, как нами манипулировать, — поправил Морис. Первый выход был осторожным. Миша, ступив на лестничную площадку, замер, прислушиваясь, нюхая воздух. Потом медленно, с достоинством короля, обходящего свои владения, двинулся вниз по ступенькам. — Он идёт как по подиуму, — сказал Морис, идя следом. — Он просто хочет, чтобы мы поняли, что это его идея. На улице Миша преобразился. Он забыл о королевской важности, превратившись в маленького исследователя — нюхал всё подряд, замирал перед каждым кустом, с интересом наблюдал за пролетающими птицами. Когда какая-то собака тявкнула вдалеке, Миша прижал уши, но не испугался — только посмотрел в сторону звука с выражением, которое можно было прочитать как: «И это здесь живёт?» — Он не боится, — заметил Тони. — Он — мейн-кун, — напомнил Морис. — Они не боятся. Миша обошёл двор, обнюхал дерево, на котором обычно сидели воробьи, и, убедившись, что всё в порядке, устроился на солнышке, прямо на дорожке, отказываясь двигаться дальше. — Он решил, что это его место, — сказал Морис. — Это его двор, — поправил Тони. — Мы просто здесь живём. С тех пор прогулки вошли в их расписание. Каждый день, когда позволяла погода, они выходили во двор с Мишей на шлейке, и он обходил свои владения — проверял кусты, наблюдал за птицами, грелся на солнце. Иногда к ним подходили соседи с детьми, и Миша позволял себя гладить с видом благодетеля, который снизошёл до просьб простых смертных. — Он популярнее нас, — сказал как-то Морис, наблюдая, как Миша позирует перед девочкой, которая уговаривает маму завести такого же кота. — Он знает, — ответил Тони. — И пользуется. Миша, поняв, что речь идет о нём, повернул голову, посмотрел на них и — Тони мог поклясться — усмехнулся. Или показалось. — Он точно усмехнулся, — сказал Морис. — Он во всём на тебя похож, — заметил Тони. — Такой же темный. Такой же пушистый. Тоже любит внимание и еду. — Я люблю не только еду, — возразил Морис, обнимая его. — И не только внимание, — согласился Тони. — Но суть ты уловил. Они стояли во дворе, обнявшись, пока Миша продолжал свою прогулку, и это был ещё один день их жизни — обычный, тёплый, наполненный маленькими радостями. Которые, как они уже знали, и составляют счастье.

***

Апрель заканчивался, и в воздухе пахло летом. Тони уже не боялся будущего — он смотрел на него с интересом, как на новый рисунок, который только предстоит создать. Рядом был Морис, который умел любить так, что это было похоже на солнце — тёплое, щедрое, иногда обжигающее, но без которого невозможно жить. Был Миша, который рос, превращаясь в большого, серьёзного кота, но оставался их маленьким, пушистым чудом. Была работа, учёба, вечера на кухне, прогулки во дворе, ссоры и примирения, поцелуи и объятия. Всё, что называется жизнью. Их жизнью.