Рядом

Первого сентября Чико встретило их тем же светом, что и год назад — золотистым, густым, каким-то осязаемым. Тони стоял на крыльце корпуса гуманитарных наук, щурился от солнца и чувствовал, как в груди сжимается что-то, похожее на дежавю. Та же скамейка под секвойей. Тот же запах сухой травы. То же небо — высокое, прозрачное, выцветшее к краям. Но всё было иначе. — Идёшь? — Морис уже открыл дверь, оглянулся. — Иду. Они поднялись на третий этаж. Аудитория 317 — та же, с выцветшими шторами и доской, которую вечно не могли отмыть от старых записей. Профессор Моррисон, как всегда, пах кофе. Студенты рассаживались, скрипели стульями, переговаривались. — Смотри, — Морис кивнул вперёд. На третьем ряду сидел Джефф. Тони узнал его по затылку — светлые волосы, чуть длиннее, чем в прошлом году, плечи напряжены. Он не обернулся. За весь прошлый семестр, насколько Тони помнил, они ни разу не пересекались взглядами. Джефф словно перестал существовать для них. И они — для него. — Идём, — Тони потянул Мориса за руку. — На последний ряд. Они сели у окна. Тони достал блокнот. Минут десять было тихо, потом Моррисон начал лекцию. Голос его звучал ровно, привычно, и Тони слушал, вписывая цитаты в конспект, и думал о том, как странно — возвращаться. Не в тот же самый день, нет, но в то же самое время года, в то же самое место — и быть другим. Год назад он сидел здесь же, сжавшись, стараясь стать невидимым. Теперь он сидел, выпрямив спину, и чувствовал, как солнечный свет падает на руки, на кольцо, на блокнот, где на полях уже появился набросок — профиль Мориса, его сосредоточенный взгляд, тень от ресниц. На перемене к ним подошла Лиза. Сказала, что рада видеть, спросила, как прошло лето. Тони отвечал, и Морис чувствовал, как легко это ему даётся — говорить с теми, кто не смотрит сквозь него. — Вы всё так же вместе? — спросила Лиза, заметив кольца. — Всё так же, — ответил Морис. — Хорошо, — она улыбнулась. — Это хорошо. После пар они вышли на крыльцо, и Тони остановился. Смотрел на секвойю, на скамейку под ней. — Хочешь посидеть? — спросил Морис. — Да. Скамейка была старая, с выцветшими досками. Тони провёл рукой по дереву, чувствуя шероховатости, царапины, надписи, оставленные студентами. — Год назад я сидел здесь, — сказал он. — И думал, что ничего не изменится. Что я так и буду один. Что меня никто не увидит. — А теперь? — А теперь я знаю, что это неправда. Они сидели молча. Ветер шевелил листья секвойи, и хвоинки падали на плечи, на блокнот, на страницы конспектов. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Тони. Он открыл блокнот, нашёл ту самую страницу — старую, с загнутыми краями, исписанную мелким почерком. То стихотворение. Первое, которое он написал о Морисе. Которое так и не решился отдать. — Это было тогда, — сказал он. — В тот день, когда ты сел рядом. Морис взял блокнот, прочитал. Молчал долго. — Ты мог бы дать, — сказал он. — Не мог, — Тони покачал головой. — Я боялся. — Чего? — Что ты прочитаешь и поймёшь, какой я. И уйдёшь. Морис закрыл блокнот, вернул. — Я прочитал, — сказал он. — И не ушёл. — Теперь уже не уйдёшь, — Тони посмотрел на него. — Теперь у тебя кольцо. Морис усмехнулся — тихо, одними уголками губ. — Шантаж? — Констатация факта. Они засмеялись, и смех их был лёгким, свободным, таким, каким он бывает только когда не нужно ничего доказывать. Дома их ждал Миша. Котёнок — уже почти кот — сидел на подоконнике и смотрел в окно. Когда они вошли, он спрыгнул, подошёл, обнюхал обувь, потом отошёл к миске и требовательно мяукнул. — Он нас не встречает, — заметил Морис. — Он проверяет, не забыли ли мы его покормить. — Это и есть встреча, — ответил Тони, открывая корм. Они готовили ужин вместе. Морис резал овощи, Тони ставил вариться пасту. Миша сидел на пороге кухни, следил за каждым движением, готовый в любой момент напомнить, что он тоже голоден. — Ты знаешь, — сказал Тони, помешивая соус, — я думал, что третий курс будет страшным. Как первый. Но нет. — Почему? — Потому что теперь я знаю, чего хочу. Не в смысле карьеры. В смысле… жизни. Морис отложил нож, посмотрел на него. — И чего ты хочешь? — Этого, — Тони обвёл рукой кухню, квартиру, Мишу. — Тебя. Чтобы мы были. Всё остальное — приложится. Морис подошёл, обнял со спины. Тони чувствовал его дыхание на своей шее, тепло тела, кольцо, которое касалось его пальцев. — Приложится, — сказал Морис. Они ели ужин, и Миша, получивший свою порцию, спал на диване, свернувшись клубком. Тони смотрел на него и думал о том, как много изменилось за год. Этот котёнок, которого подбросили под дверь, вырос, стал большим, важным. Как и они. — Морис, — сказал Тони. — М? — Я хочу написать рассказ. О нас. Не сейчас, когда-нибудь. Чтобы не забыть. — Ты не забудешь. — Всё забывается, — Тони покачал головой. — Детали. Ощущения. Как пахло в тот день на скамейке. Как ты смотрел на меня, когда я впервые сыграл при тебе. Я хочу это сохранить. Морис молчал. Потом встал, подошёл к полке, взял тот самый блокнот — с голубой обложкой, который подарил Тони на день рождения. Вернулся, положил перед ним. — Пиши, — сказал он. — С сегодняшнего дня. И каждый день. Я буду читать, когда состарюсь. Тони открыл блокнот. На первой странице уже было написано — его рукой, в тот самый день: «Сегодня мне подарили целый мир». Он перевернул страницу, взял ручку. «1 сентября. Первый день третьего курса. Мы сидели на той же скамейке, что и год назад. Всё было так же — солнце, секвойя, хвоинки на плечах. И всё было иначе. Потому что теперь я знаю, куда возвращаться.» Он писал, и Морис сидел рядом, перебирая струны гитары, тихо, почти беззвучно, чтобы не мешать. Миша спал на диване, и за окном темнело, и это был просто вечер. Но для них — ещё один вечер, который они прожили вместе. Который никогда не повторится. Который стоило запомнить.