Рядом

В августе солнце уже не пекло, как в июне, а светило ровно, по-летнему щедро, заливая квартиру золотистым светом, в котором пылинки танцевали медленно, как в замедленной съёмке. Миша, который за лето вырос ещё больше и теперь походил на маленькую рысь — с кисточками на ушах, тяжёлыми лапами и хвостом, которым он гордо размахивал, обходя свои владения, — проводил дни на подоконнике, наблюдая за улицей с видом правителя, которому нет нужды вмешиваться в дела подданных. Лето подходило к концу, и в воздухе витало то особенное, неуловимое чувство, которое бывает только в августе — когда жара уже не та, а осень ещё не наступила, и дни тянутся долго, лениво, как будто время взяло паузу перед новым рывком. Тони сидел за столом с блокнотом, но не рисовал. Он перебирал конспекты, которые они с Морисом собирали весь год, раскладывал их по папкам, подписывал, проверял, ничего ли не потерялось. Миша, который сперва с интересом наблюдал за этим процессом, быстро утратил интерес и устроился на стопке учебников, которые Тони отложил для повторения. — Он считает себя самым важным грузом, — заметил Морис, выходя из душа с полотенцем на плече. На нём были только лёгкие шорты, волосы ещё мокрые, и капли воды стекали по груди, оставляя тёмные следы на загорелой коже. — Он и есть самый важный, — ответил Тони, не поднимая головы, но краем глаза следя за тем, как Морис вытирает волосы, как мышцы перекатываются под кожей. — Без него наши учебники разбегутся. — Учебники не разбегаются, — Морис подошёл, наклонился, поцеловал его в макушку. — А ты всё ещё готовишься? До начала занятий две недели. — Хочу быть готовым, — Тони наконец поднял голову. — В прошлом году я много пропустил. Не хочу отставать. Морис посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то — может быть, понимание, может быть, благодарность за то, что Тони говорит об этом так спокойно, без страха, без боли. — Ты не отставал, — сказал он. — Ты сдал все экзамены, помнишь? Даже лучше, чем я. — Потому что ты болел, — возразил Тони. — Я болел, потому что глупости делал, — Морис сел рядом, и стул скрипнул под его весом. — А ты учился за нас обоих. И конспекты вел, и меня лечил, и работал. Ты — герой. — Я не герой, — Тони покачал головой. — Я просто… делал то, что нужно. — Это и есть героизм, — Морис взял его за руку, и кольца звякнули друг о друга. — Делать то, что нужно. Даже когда страшно. Даже когда тяжело. Даже когда хочется лечь и не вставать. Тони молчал. Он смотрел на их переплетённые пальцы, на серебряного волка и чёрного кота, которые теперь были частью их обоих, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, ровное, устойчивое. — Мы справимся, — сказал он. — С третьим курсом. С работой. С Мишей, который, кажется, собирается стать размером с собаку. — Справимся, — согласился Морис. — Мы всё умеем. — Что мы умеем? — Ну, ты — рисовать, писать стихи, играть на пианино, варить лучший кофе в городе и терпеть меня. А я — играть на гитаре, готовить яичницу, лечить твою тревожность и терпеть Мишу. — Мишу терпеть сложно, — заметил Тони. — Сложнее, чем тебя, — Морис улыбнулся. — Но я справляюсь. Миша, услышав своё имя, поднял голову, посмотрел на них, чихнул и снова улёгся, давая понять, что его терпеть не нужно — он сам терпит этих странных людей, которые вечно его тискают и не всегда вовремя кормят.

***

Последние недели лета они проводили в странном, тягучем ритме, который был похож на замедленную съёмку. Вставали поздно — на время каникул Морис договорился только о вечерних сменах, и они могли позволить себе валяться в кровати до десяти, слушая, как Миша ходит по подоконнику и требует завтрак. Потом пили кофе на балконе, смотрели, как город просыпается, и Тони рисовал — много, жадно, наверстывая то время, когда не мог взять в руки карандаш. Однажды, когда он сидел на балконе с блокнотом, а Морис был на работе, к нему подошёл Миша. Котёнок — уже почти кот, но Тони всё равно называл его котёнком — запрыгнул на перила, устроился рядом и уставился на улицу с видом человека, который наблюдает за жизнью, но предпочитает в ней не участвовать. — Ты как я, — сказал ему Тони. — Раньше. Смотрел на всё со стороны, боялся шагнуть. Миша повернул голову, посмотрел на него зелёными глазами и, не найдя в словах ничего интересного, снова уставился на улицу. — А теперь я не боюсь, — продолжил Тони. — Ну, иногда боюсь, но не так, как раньше. Потому что знаю — есть куда вернуться. Есть кто встретит. Миша чихнул. Тони воспринял это как согласие. Он нарисовал Мишу на перилах — большого, пушистого, с кисточками на ушах и серьёзным, немного надменным выражением морды. Потом нарисовал улицу внизу, дома напротив, кусочек неба с облаками. И себя — отражённого в стекле балконной двери, с блокнотом в руках, с кольцом на пальце. Он смотрел на рисунок и думал о том, как много изменилось. Год назад он сидел на подоконнике в общежитии, боялся каждого звука за дверью, рисовал листья и окна, потому что боялся рисовать людей. А теперь он рисовал свою жизнь. Свою настоящую жизнь.

***

В середине августа они съездили в зоомагазин за новой шлейкой для Миши — старую он уже перерос, и та натирала ему подмышки. Миша, который обожал прогулки, с большим достоинством примерил новую, тёмно-синюю, с серебряными заклёпками, и, убедившись, что она сидит удобно, важно прошествовал к выходу, давая понять, что пора демонстрировать обновку во дворе. — Он как модель, — сказал Морис, глядя, как Миша идёт впереди, высоко подняв хвост. — Ему бы на подиум. — Он бы всех там затмил, — согласился Тони. Во дворе к ним подошла соседка с маленькой девочкой, которая сразу же влюбилась в Мишу. Котёнок позволил себя погладить, посидел на руках у девочки, даже немного помурлыкал, чем привёл её в полный восторг. — Он сегодня добрый, — заметил Морис. — Он сегодня сытый, — поправил Тони. — Это разные вещи. Когда девочка с мамой ушли, Миша с важным видом устроился на скамейке, положив голову на лапы, и смотрел на закат. — Он философ, — сказал Морис, садясь рядом с Тони. — Он кот, — возразил Тони. — Философы — это те, кто задаёт вопросы. А он требует ответы. В виде еды. — Ты сегодня циничный. — Я сегодня наблюдательный, — Тони прислонился к плечу Мориса. — Я вообще наблюдательный. Просто не всегда говорю. Они сидели на скамейке, пока солнце не скрылось за крышами домов, оставляя на небе розовую дымку. Миша, который за это время успел вздремнуть, проснулся, потянулся и требовательно мяукнул, напоминая, что ужин ещё не подавали. — Идём, — сказал Морис, вставая. — Кормить нашего повелителя. — Он не повелитель, — возразил Тони, беря Мишу на руки. — Он — член семьи. — Какой? — Самый важный, — Тони почесал Мишу за ухом, и тот зажмурился от удовольствия. — Я думал, я на первом месте, — Морис улыбнулся. — Ты на первом, — Тони поднялся на цыпочки и поцеловал его. — Просто Миша — на нулевом. Он же кот. — Логично, — согласился Морис. Они пошли домой, и Тони нёс Мишу на руках, а котёнок смотрел на улицу сверху вниз, с видом человека, который знает, что его место — быть на руках у тех, кто его любит.

***

За неделю до начала занятий они сели составлять расписание. Тони, который всегда был организованным, разложил на столе все конспекты, учебники, распечатки, и теперь они сидели над ними, как над картой будущих сражений. — У нас три общих предмета в первом семестре, — сказал Тони, водя пальцем по списку. — Медиаэтика, история журналистики и основы фоторепортажа. — Фоторепортаж? — Морис поднял бровь. — Это что-то новое. — Новый курс. Говорят, хороший преподаватель. — Будешь меня фотографировать? — Буду, — Тони улыбнулся. — Ты хорошая модель. — Я всегда хорошая модель, — Морис потянулся к нему, обнял. — А ты будешь моим ассистентом. — Я буду твоим парнем, — поправил Тони. — Это важнее. Миша, который всё это время спал на стопке учебников (самой высокой, потому что он любил возвышаться над окружающими), проснулся, посмотрел на них, зевнул и перевернулся на другой бок. — Он одобряет, — сказал Морис. — Он спит, — возразил Тони. — Он всегда спит, когда мы говорим о важном. — Потому что для него важное — это еда и сон. — И мы, — добавил Тони. — Просто он это скрывает. Миша, услышав слово «еда», открыл один глаз, но, поняв, что кормить никто не собирается, снова закрыл. — Мы ему нужны, — сказал Морис. — Он просто делает вид, что это не так. — Как ты, — заметил Тони. — Я никогда не делаю вид. — Делаешь, — Тони посмотрел на него. — Когда ты болеешь и говоришь, что всё нормально. Когда устаёшь и говоришь, что выспался. Когда я тебя спрашиваю, что случилось, а ты говоришь «ничего». Морис молчал. Потом улыбнулся — той улыбкой, которая делала его моложе, беззащитнее. — Я учусь, — сказал он. — У тебя. — Чему? — Говорить. Не прятать. Доверять. Тони взял его за руку. — Я тоже учусь, — сказал он. — У тебя. — Чему? — Быть смелым. Не бояться. Жить.

***

В последний день августа они сидели на балконе и смотрели на закат. Миша, который за лето привык к вечерним посиделкам, устроился на перилах, положив голову на лапы, и наблюдал за городом с преувеличенной важностью. — Завтра первый день, — сказал Морис. — Знаю, — Тони вздохнул. — Я волнуюсь. — О чём? — О том, что будет. Новый курс, новые люди. Что я не справлюсь. — Справишься, — Морис взял его за руку. — Мы вместе. — Я знаю, — Тони посмотрел на него. — Просто… иногда страшно. Даже когда знаешь, что не один. — Это нормально, — Морис сжал его пальцы. — Я тоже боюсь. Не учебы. А того, что ты будешь слишком много работать, перестанешь рисовать, перестанешь писать стихи. Станешь серьёзным, как я. — Ты не серьёзный, — возразил Тони. — Ты притворяешься. — Иногда притворяюсь, — согласился Морис. — А иногда — нет. Но с тобой я всегда настоящий. Тони смотрел на него, на закат, который окрашивал его лицо в золотистые тона, на кольцо, которое блестело на его пальце, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, спокойное. — Я буду рисовать, — сказал он. — Обещаю. И писать стихи. И не стану серьёзным. Потому что тогда ты перестанешь меня любить. — Не перестану, — Морис улыбнулся. — Но буду скучать по твоим рисункам. — Я нарисую тебя сегодня, — Тони взял блокнот. — Сидящего на балконе. С Мишей на перилах. И назову… «Конец лета». — Хорошее название, — Морис придвинулся ближе, чтобы видеть. — Пиши. Тони рисовал, а Миша смотрел на них с перил, и солнце медленно садилось за горизонт, оставляя на небе розовую дымку. Это был последний день лета. А завтра начиналась новая глава. Которая, они знали, будет не легче предыдущих, но они были готовы. Потому что у них было всё, что нужно: дом, любовь, кот, и целая жизнь впереди.