tell no one

Дождь в этом захолустье пахнет землёй. Джисон заметил это ещё в детстве, когда бегал босиком по лужам и мать ругала его за испорченную обувь. Тогда ему казалось, что так пахнет весь мир. Потом, когда он ненадолго уезжал в город — на стажировку, на курсы, на несколько дней, которые растянулись в недели, — он понял, что это не так. В Сеуле дождь пахнет бетоном и выхлопными газами, мокрым асфальтом и жареным кальмаром из уличных лотков. Здесь же — только земля. И мокрая кора. И что-то ещё, чему Джисон так и не подобрал названия. Может быть, покоем. А может, просто привычкой. Он стоял на крыльце полицейского участка, застёгивая молнию на форменной куртке, и смотрел, как капли разбиваются о лужи. Уже почти полночь, но сон не шёл. Последние два дня он спал от силы часов пять, и всё равно не чувствовал усталости. Только странную пустоту где-то под рёбрами. — Опять ты тут торчишь, — раздалось за спиной. Джисон обернулся. Чанбин стоял в дверях, держа в руке две чашки с кофе. Его лицо было спокойным, почти добродушным, но под глазами залегли тени. В последнее время они появлялись у Чанбина всё чаще. — Не спится, — ответил Джисон, принимая чашку. — Спасибо. — Мне тоже. — Чанбин пристроился рядом, опираясь плечом о косяк. — Ты сегодня какой-то… потухший. — Просто устал. — Врёшь. Джисон не ответил. Он сделал глоток. Кофе был слишком горячим и слишком сладким, Чанбин всегда перебарщивал с сиропом. Дождь только усиливался, воздух становился тяжелым, напитанным влагой. Капли срывались с карниза крыши, падали вниз всё чаще. Огни городка мерцали сквозь пелену дождя: пара фонарей на главной улице, жёлтые квадраты окон в домах, тусклая неоновая вывеска бара на перекрёстке. «SECRET». Джисон вдруг подумал, что это название подходило бы скорее похоронному бюро или частному детективу из старых фильмов. Месту, где люди приходят рассказать то, что нельзя произносить вслух. А не бару, где пахнет жареной курицей и дешёвым виски, где по вечерам собираются уставшие мужики, старухи и малочисленная молодежь, которым больше не с кем поговорить или негде отдохнуть. Да и он сам частенько туда заглядывал. Джисон до сих пор не знал, зачем Хёну дал ему такое название. Городок совсем маленький, все друг друга знают, слухи ползут быстрее, чем трава растёт. Какой там нахрен секрет? — Слышал, что-то случилось в восточном округе, — тихо сказал Чанбин, и голос его звучал так, будто он не хотел это произносить. — Что именно? — Не знаю. Пока не знаю. Но мне позвонили из соседнего участка. Сказали, что утром будут разбираться. Джисон повернул голову к нему. — А мы? — А мы ждём. — Чанбин допил кофе и поставил пустую чашку на перила. — В чужую жопу не лезем. Сами разберутся. Это было разумно. Это было правильно. Но Джисону почему-то стало не по себе. Такое чувство, что кто-то прошёлся холодными пальцами по его позвоночнику. Вроде это был просто ветер. — Ты иди домой, — сказал Чанбин, заметив его лицо. — Поспи. Завтра будет тяжёлый день. — Откуда ты знаешь? — Всегда тяжело, когда не знаешь, что случилось. Мозг сам дорисовывает худшее. Джисон хотел сказать, что его мозг и так постоянно дорисовывает худшее без всяких поводов. Но промолчал. Кивнул, отдал чашку и шагнул под дождь. Он не пошёл домой. Сначала просто брел по мокрой улице, глядя под ноги, на отражения фонарей в лужах. Мысли возвращались к Чанбину. К его теням под глазами. К тому, как он сказал «в чужую жопу не лезем». Чанбин не был плохим начальником. Он вообще не был плохим человеком. Просто устал. Как и все здесь. Джисон поднял голову и посмотрел на ряд старых домов вдалеке. Вон там жила тётя Мин, которая каждое утро выходила кормить бездомных кошек. А там — дом, где он в детстве разбил окно мячом и мать заставила его извиняться перед хозяином. А вот тут… тут жила его мать. Сейчас там жил отец. Один. Джисон остановился напротив тёмных окон. Света не было. Может, отец уже спал. Может, смотрел телевизор в темноте, как любил в последнее время. Может, ему было всё равно, который час. Отец не уехал из деревни. И Джисон не уехал. Хотя мог. После стажировки в городе ему предлагали место. Хорошее место. С нормальной зарплатой, с перспективой, без этой вечной сырости и запаха земли после дождя. Он отказался. Сказал себе, что нужен здесь. Что в городе и без него хватает полицейских. Но правда была проще: он боялся. Не города — себя в городе. Там, среди миллионов людей, он чувствовал себя слишком маленьким. Слишком тихим. Слишком… сломанным. А здесь его все знали. Здесь он был свой. Даже если «свой» означал — парень, который таскается по ночам под дождём и не может нормально поспать уже второй день. Джисон выдохнул. Ноги сами привели его к бару. SECRET светился синем неоном в конце улицы, и это выбивалось из привычно желтых поржавевших фонарей, которые стоят здесь на каждом повороте тропинок уже как будто век. Джисон заходил туда почти каждый вечер после смены. Не потому что хотел выпить. Просто там было тепло, и там работал человек, который всегда улыбался ему. Сейчас, правда, было уже за полночь, и Джисон не собирался заходить. Он просто хотел пройти мимо, убедиться, что всё тихо, и вернуться к себе домой, где его ждали серые стены, возможно, спящий на диване отец и невыключенный телевизор. Было слишком тихо. Только дождь. Дверь приоткрыта, свет внутри был приглушен, почти выключен. Джисон толкнул дверь. Внутри пахло деревом и апельсинами — Хёну всегда держал на стойке пару долек мармелада. Было почти пусто: в дальнем углу сидел какой-то старик, дремавший над недопитым стаканом, и больше никого. — О, ночной гость, — услышал Джисон знакомый голос. Хёну появился из подсобки с коробкой в руках. Поставил её на барную стойку, стряхнул пыль с фартука и улыбнулся. — Не спится? — Угадал. — Тогда садись. Джисон забрался на свой обычный табурет, снял куртку и повесил её на спинку. Хёну молча поставил перед ним стакан воды со льдом. Никогда не предлагал выпить, знал, что тот не любит алкоголь. — Чанбин сказал, что-то случилось в восточном округе, — сказал Джисон, глядя на тёмную воду. — Слышал, — кивнул Хёну. — В деревне всё быстро становится известно. — И что именно? — Пока никто не знает. Может, ничего. Может, что-то. Джисон провёл пальцем по краю стакана. Лёд холодил кожу. На секунду ему показалось, что в баре стало слишком тихо. Даже старик в углу перестал сопеть. — Ты какой-то совсем никакой сегодня, — заметил Хёну, наклоняясь ближе. — Опять кошмары? — Нет. Просто не выспался. — Врёшь. Второй раз за вечер кто-то говорит ему это слово. Джисон почувствовал раздражение — не на Чанбина или Хёну, а на самого себя. Неужели он настолько прозрачный? — Всё нормально, — сказал он, оборачиваясь по сторонам. Вспомнил вывеску за окном. Синие буквы на тёмном фоне: SECRET — Всё никак не привыкну, что ты назвал бар секрет, — сказал он, кивая в сторону окна. — Для этого захолустья, где все всё про всех знают, звучит как насмешка. Хёну пожал плечами, вытирая стойку. — А мне нравится. Коротко и запоминается. Джисон усмехнулся. — Уууу, а я думал, у тебя есть какая-то тайна. Хёну кинул ему мармеладку. — У всех есть тайны. Но моя — только где я прячу сладкое от тебя. Джисон поймал мармеладку в воздухе. Еле поднял уголки губ в улыбку — усталость и недосып делали своё дело, даже обычная шутка давалась с трудом. Он развернул конфету, положил в рот и почувствовал приторную сладость апельсина. — Знаешь, — сказал он, жуя, — я до сих пор помню, как ты меня в первый раз угостил. Хёну поднял бровь. — Когда это было? — Года три назад, когда ты только открылся. Я зашёл вымотанный, злой. Ты поставил воду и положил мармеладку. Сказал: «У тебя лицо человека, которому нужно сладкое». — И ты вернулся, — усмехнулся Хёну. — Потому что ты был прав. — Джисон посмотрел на свои руки. — И потому что ты не лез в душу. Просто дал мармеладку и оставил в покое. Хёну ничего не сказал. Просто вытер стойку и убрал тряпку. — Я тогда подумал, — продолжил Джисон, — что ты похож на человека, у которого тоже есть что-то такое. Запертое внутри. Поэтому ты и не спрашиваешь. — Может быть, — тихо ответил Хёну. — И поэтому ты назвал бар «SECRET»? Хёну посмотрел на него. На секунду — всего на секунду — его лицо стало другим. Не злым, нет. Скорее… пустым. Как будто он ушёл куда-то глубоко внутрь себя и забыл закрыть дверь. — Может быть, — повторил он, и улыбнулся снова, но та улыбка не дошла до глаз. — А может, я просто люблю короткие слова. Джисон не стал спрашивать дальше. Так прошло минут пять. — Тебе правда стоит поспать, — сказал Хёну вдруг, глядя на него с беспокойством. — Правда, — согласился Джисон. — Но я не хочу. — Почему? — Потому что во сне мне снится то, чего я не хочу видеть. Слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать. Джисон тут же пожалел о них. Слишком честно, слишком открыто. Но Хёну не стал расспрашивать. Он просто кивнул, понимающе, и положил на стойку ещё одну мармеладку. — Тогда сиди, сколько нужно. Они замолчали. Дождь за окном всё также гудел. Старик в углу проснулся, допил свой стакан и, шаркая грязными от земли тапочками, вышел на улицу. Джисон так и сидел, не двигаясь, глядя на свои руки. Пальцы в красных пятнах от холода, под ногтями чернота — земля, копоть, не оттирается уже который день. — Ты когда-нибудь был на восточной стороне? — спросил Хёну, кивая на его руки. — Давно. Там старый ангар обвалился где-то полгода назад, проверяли, не завалило ли кого. — И? — Пусто. Только ржавчина и голуби. Хёну хмыкнул, достал из-под стойки тряпку и принялся протирать уже чистую поверхность. — Странное место, тот ангар, — сказал он негромко. — Я в детстве боялся туда заходить. Джисон поднял глаза. — Ты туда заходил? — Один раз. С мальчишками. Лет в двенадцать, наверное. — Хёну пожал плечами. — Нам показалось, что там кто-то есть. Мы убежали. — Кто? — Не знаю. Может, никто. Детские страхи. Джисон хотел спросить подробнее, но Хёну уже отвернулся к полкам с бутылками, давая понять, что тема закрыта. Странно. Джисон не помнил, чтобы в детстве кто-то боялся того ангара. Они с пацанами лазили там постоянно. Прятались от дождя, курили украденные сигареты, играли в карты. Никто никогда не говорил про «кого-то», кто там был. Но спрашивать снова он не стал. Мало ли. Может, у Хёну была своя компания, о которой Джисон просто не знал. — В общем, — продолжил Хёну, поворачиваясь обратно, — если там что-то и обвалилось, то только к лучшему. Меньше мест, куда полезет всякий. — Ты прямо как моя мать, — усмехнулся Джисон. — Тоже всегда говорила: «Не ходи туда, не ходи сюда». — Умная женщина была. — Была, — тихо повторил Джисон. На секунду повисла тишина. Дождь за окном снова усилился, забарабанил по крыше, заглушая тиканье часов. Джисон смотрел на тающий лёд в своём стакане и думал о том, что сегодня, кажется, впервые за долгое время он чувствует себя почти спокойно. Безопасно. Джисон откинулся на спинку табурета, прикрыл глаза. В баре было тепло. Пахло деревом, апельсинами и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только в маленьких помещениях, где много лет курят, пьют и молчат. Наручное табло мигнуло. Джисон не обратил внимания. Мало ли, ложный вызов. Или проверка связи. Мигнуло снова. Он покосился на экран. Красный индикатор горел ровно, без помех. Но Джисон подумал: «Потом». Сейчас ему не хотелось никуда бежать. Сейчас ему хотелось сидеть в тепле, слушать дождь и не думать о том, что ждёт его за порогом. Это была ошибка. Через минуту индикатор на его браслете начал бешено мигать, издавая звуки пищания. Сначала он не понял, что это. Звук ворвался в тишину бара, как нож в масло, и Джисон вздрогнул так сильно, что стукнулся коленкой о барную стойку, стакан чуть не упал с неё. — Что это? — спросил Хёну, но Джисон уже вскакивал. — Вызов. Наручное табло опять мигнуло красным: тревожный сигнал с восточной окраины. Той самой, про которую говорил Чанбин. Джисон схватил куртку, на ходу застёгивая молнию. — Осторожнее! — крикнул Хёну ему вслед. Но Джисон уже выбежал под дождь. В голове билась одна мысль. Восточный округ. Там же ничего нет. Заброшенные дома. Пустыри. Зачем туда ехать? Джисон вылетел на улицу, и дождь тут же ударил в лицо — холодный, злой, будто ждал его за порогом. За те полчаса, что он просидел в баре, погода успела испортиться окончательно. Ветер рвал листья с деревьев, швырял их в стены домов, гнал по асфальту мутные потоки воды. — Блять, — выдохнул Джисон, пригибая голову и натягивая капюшон. До участка было метров триста. Обычно он проходил это расстояние за пять минут неспешным шагом. Сейчас он бежал. Ноги скользили по мокрому асфальту, ботинки чавкали в лужах, вода затекала за воротник, мгновенно пропитывая форму насквозь. Джисон не чувствовал холода. Только пульсирующую в висках тревогу. Сирена на его наручном табло продолжала мигать красным. В рации — голос диспетчера: — …повторяю: вызов на восточной окраине, заброшенный ангар. Патрульный Джисон, вы слышите? — Слышу! — крикнул он в ответ, резко поднеся рацию к лицу, нажимая на уже полностью мокрую и скользкую от дождя кнопку. — Три минуты, буду на месте. — Осторожно, там… Связь захрипела, голос диспетчера утонул в помехах. Джисон выругался снова. Связь на восточной окраине всегда была паршивой, но сегодня — особенно. Как назло. Он добежал до участка за полторы минуты, выбил дверь плечом и влетел в дежурку. Чанбин уже был там — стоял у карты на стене, в одной руке рация, в другой ключи от патрульной машины. — Ангар, — коротко бросил он, не оборачиваясь. — Соседний участок передал ориентировку. Местные заметили свет, пошли проверить и нашли… Он замолчал, сжал челюсть. — Что нашли? — спросил Джисон, хотя уже знал ответ. Чанбин повернулся к нему. Лицо было серым, будто он за одну минуту постарел на десять лет. — Тело, — сказал он. — Поехали. Расскажу по дороге. Горло Джисона пересохло, хотя минуту назад он пил воду. Они выскочили из участка одновременно. Машина стояла сбоку, залитая дождём. Джисон нырнул на пассажирское сиденье, даже не пристёгиваясь, пока Чанбин заводил мотор. Дворники заскрежетали по мокрому стеклу, разгоняя воду, дождь лил почти стеной, но разглядеть что-то вдалеке было возможно. — Держись, — сказал Чанбин и нажал на газ. Машина рванула с места, взвизгнув шинами по лужам. Спину Джисона прибило к креслу, он потянулся рукой к ремню справа и всё-таки пристегнулся. — Кто? — спросил он. — Не знаю. — Как не знаешь? — Откуда я блять знаю! — Чанбин ударил ладонью по рулю. — Соседи передали только ориентировку. Труп, ангар, восточная окраина. Больше ничего. Джисон замолчал. Смотрел на дорогу, которая исчезала в белой пелене дождя, и думал о том, что сейчас он увидит мёртвого человека. Не в первый раз. Но каждый раз — как в первый. Надо успокоиться, нервы и паника сейчас ни к чему. Джисон посмотрел в свое окно. Вот школа, где он учился. Площадка, где они играли в футбол. Дом, где жила его первая любовь — девочка с косичками, которая потом уехала в Сеул и больше не вернулась. — Ты кого-то боишься там увидеть? — спросил Чанбин, не глядя на него. Джисон повернул голову. — В смысле? — В прямом. Тело — это всегда страшно. Но страшнее, когда ты узнаёшь лицо. Джисон подумал об этом. О том, что сейчас они могут найти кого-то из знакомых. Фермера, с которым он пил кофе по утрам. Старуху, которая каждое воскресенье ходила в церковь. Ребёнка. — Не знаю, — честно ответил он. — Я тоже, — сказал Чанбин и сжал руль так, что костяшки побелели. Джисон заметил это. Всё насмарку, ему стало ещё тревожнее. — Когда приедем, ты за мной, — сказал Чанбин, сворачивая на грунтовку. — Ничего не трогать. Смотреть. Слушать. И молчать. — Я знаю. — Я знаю, что ты знаешь. Но повторю. — Чанбин сбавил скорость, машину занесло на повороте, он выровнял руль. — Это наша территория. И если что-то пошло не так… мы должны сделать всё правильно. Они выехали на открытое пространство. Вдалеке, среди чёрных силуэтов деревьев, угадывался квадрат бетонной коробки — старый ангар, о котором говорил Хёну. Около него уже стояли две машины: соседний патруль и скорая. Мигалки не включали — только фары, которые резали тьму жёлтыми лучами. Чанбин заглушил мотор, и в наступившей тишине Джисон услышал дождь. — Пошли, — сказал Чанбин и открыл дверь. Джисон шагнул под дождь, и в этот момент ему показалось, что мир сдвинулся. На полсантиметра. Не сильно. Но достаточно, чтобы он понял: ничего уже не будет как раньше. Он не знал кто. Он не знал что. Он не знал ответа. Он не знал, что эта ночь станет первой в череде тех, что сломают его. Он не знал, что через пару дней в деревню приедет человек в длинном пальто, с холодными глазами и фамилией, которая когда-то была ему знакома.