tell no one

Внутри было темно. Джисон шагнул за порог, и темнота накрыла его с головой, как одеяло. Только узкая полоска света от фонарей снаружи падала на бетонный пол, разбиваясь на тысячи блестящих точек в лужах. Дождь барабанил по ржавой крыше где-то наверху, но здесь, внутри, звук был глухим, приглушённым — будто кто-то накрыл барабан подушкой. — Фонарик, — бросил Чанбин через плечо. Джисон достал свой. Нажал на кнопку. Жёлтый луч разрезал тьму, выхватывая из неё куски бетонных стен, груды мусора, старые деревянные поддоны, разбитые ящики. И запах. Запах ударил в нос сразу — сладковатый, приторный, с металлическим привкусом, который оседал на языке и не хотел уходить. Джисон знал этот запах. Он уже чувствовал его раньше, на учениях, на практике, на вызовах, которые он пытался забыть. Запах крови. Запах смерти. — Где? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В глубине, — ответил Чанбин. Луч его фонарика метнулся в сторону, осветил проход между штабелями досок. — Там, где раньше была кладовка. Джисон пошёл за ним. Под ногами хрустело битое стекло, шуршала старая бумага. В одном месте луч выхватил кучу окурков — кто-то курил здесь, и не раз. В другом — ржавую банку из-под пива. В голове билась дурацкая мысль: «Здесь кто-то жил. Или прятался». Джисон отогнал её. Сейчас не время. Чанбин остановился. Поднял руку. — Там. Джисон подошёл ближе, посветил туда, куда показывал Чанбин, и его желудок сделал кульбит. Тело лежало на боку, поджав колени к животу, как спящий ребёнок. Но спать он уже не будет. Никогда. Потому что лицо у него было синим — не темно-синим, а каким-то грязно-серым, с фиолетовым отливом, как у старых трупов в учебниках по криминалистике, которые они листали на первом курсе. Глаза открыты. Белки в красных точках — петехии, всплыл в памяти термин. Признак асфиксии. — Блядь, — выдохнул Джисон. — Его задушили. — Похоже на то. Чанбин опустился на корточки, не касаясь тела, и посветил на шею. Джисон тоже нагнулся, стараясь не дышать носом. На шее жертвы виднелись тёмные полосы — кровоподтёки, ссадины. Кто-то сжимал сильно. Очень сильно. — Руками? — спросил Джисон. — Скорее всего. — Чанбин повёл лучом ниже. — Ремня не видно, верёвки нет. Просто пальцы. Джисон представил себе эти пальцы. Сильные. Уверенные. Живые. Которые сжимали чужое горло, пока глаза жертвы не начали стекленеть. Его замутило. Он сделал шаг назад, упёрся спиной в холодную бетонную стену и закрыл глаза. Только на секунду. Только чтобы не упасть. — Ты как? — услышал он голос Чанбина. — Нормально. — Открыл глаза. — Всё нормально. — Не ссы. Я сам первый раз... — Чанбин запнулся. — Сам не знаю который раз, а всё равно пиздец. Джисон кивнул. Сглотнул подступившую к горлу горечь. — Что дальше? — Дальше вызываем экспертов и надеемся, что они не проебутся по дороге. Чанбин достал рацию, отошёл в сторону, что-то тихо заговорил в неё, шипя на помехи. Джисон остался один. Он заставил себя посмотреть на тело ещё раз. Мужчина. Примерно шестьдесят лет. Обычная одежда — тёмная куртка, потёртые джинсы, дешёвые ботинки. Ничего особенного. Просто человек. Чей-то отец, может быть, дедушка. Кто-то, кто вчера пил кофе и ругался на погоду. А теперь он лежит здесь, в грязи, с открытыми глазами, и смотрит в потолок, которого не видит. Джисон поднял луч фонарика выше, осветил стены. Пусто. Серый бетон, пятна сырости, трещины. И вдруг — что-то тёмное. Он замер. Повёл лучом назад. На стене, на высоте примерно метра от пола, были буквы. Кривые, неразборчивые, нацарапанные чем-то острым — может быть, гвоздём, может быть, ножом. Или просто пальцем, испачканным в чём-то тёмном. В крови. Джисон подошёл ближе, щурясь. «НИКОМУ». Он прочитал слово по буквам, шёпотом, не веря своим глазам. — Чанбин, — громко позвал он, не оборачиваясь. — Ты это видишь? Чанбин подошёл, посветил. — Вижу. — Что это за херня? — Не знаю. Может, местные наркоманы писали. — Выглядит свежим. Чанбин промолчал. Джисон знал это молчание. Это было молчание человека, который уже понял, что дело — полная жопа, но ещё не готов признаться в этом вслух. Эксперты приехали через полчаса. Джисон сидел на корточках у входа в ангар, натянув капюшон на голову, и смотрел, как дождь заливает лужи. Он не курил, хотя ему хотелось. Не сейчас. Не на месте преступления. Первым приехал фургон с криминалистами из соседнего участка — синяя «Хёндэ», вся в грязи, с мигалкой на крыше, которую так и не включили. Из неё вылезли двое в белых комбинезонах, похожие на космонавтов, и молча пошли внутрь. Потом — скорая. Врач вышел, поздоровался с Чанбином, закурил прямо под дождём, стряхивая пепел в лужу. Джисону он кивнул, но не сказал ничего. — Фамилия жертвы — Пак Сонхо, — сказал Чанбин, подходя к Джисону. — Шестидесяти двух лет. Водитель. — Чей? — Семьи Хван. Джисон поднял голову. — Хван Хёнджина? — А ты знаешь других Хванов в этом городе? — усмехнулся Чанбин. Усмешка вышла кривой. Джисон знал. Хван Хёнджин — богатый, красивый, успешный. Единственный сын владельца сети отелей, который приезжал в этот городок только на выходные, к бабушке. В детстве они играли вместе иногда. Но потом Хёнджин уехал в Сеул, потом в Америку, потом вернулся опять в столицу уже взрослым, важным, в дорогих костюмах и с охраной. Джисон не завидовал ему. Никогда. Но сейчас он подумал о том, какого хрена водитель богатого мальчика делает ночью в заброшенном ангаре на восточной окраине. — В карманах нашли визитку Хёнджина и запонки с его инициалами, — продолжил Чанбин. — Эксперты говорят, что запонки дорогие. Очень. — Он работал на него. — Похоже на то. — А купюра во рту? Чанбин посмотрел на него долгим взглядом. — Пятьдесят тысяч вон. Свёрнута в трубочку, засунута в рот. Не глубоко, но так, чтобы было видно. Джисон поморщился. — Это какая-то хуйня. — Ага. — Чанбин почесал затылок. — Символизм, блять. — Какой? — Деньги. Богатство. Типа — «задохнулся от своего богатства». Или что-то в этом роде. Джисон покачал головой. Это было слишком. Слишком театрально. Слишком... лично.

***

Они вернулись в участок под утро. Джисон сидел за своим столом, пил остывший кофе и смотрел в монитор, на котором было открыто пустое окно отчёта. Пальцы застыли над клавиатурой. Он не знал, с чего начать. «Найден труп мужчины...» — слишком сухо. «Водитель Хван Хёнджина был обнаружен...» — слишком лично. Он стёр оба варианта. — Эй, — окликнул его Чанбин из своего кабинета. — Зайди. Джисон встал, потянулся — хрустнула спина — и пошёл на голос. Чанбин сидел за столом, положив ноги на стул, и смотрел в потолок. На столе дымилась новая чашка кофе. — Закрой дверь и сядь. Джисон замялся — Чанбин не был любителем коротких приказов, особенно когда они вдвоём, — но сделал, что сказано. — Только что звонили из Сеула, — сказал Чанбин, не глядя на него. — Присылают начальника отдела по особо важным делам. Завтра будет здесь. Джисон нахмурился. — Нахрена? Мы и сами справимся. — Справимся. Но кто-то наверху решил, что это дело — не наше дерьмо, а федерального масштаба. Или что-то в этом роде. — Может, кто-то нажаловался, что мы не тянем? — Может быть. — Чанбин пожал плечами. — Может, они просто хотят показать, что работают. Знаешь этих столичных — им лишь бы выслужиться. Джисон промолчал. — Его фамилия Ли, — сказал Чанбин. — Как там его... Ли Минхо. Слышал о таком? Сердце Джисона пропустило удар. Ли. Минхо. Он знал эту фамилию. Он знал это имя. Когда-то, очень давно, в другой жизни, которая кончилась задолго до того, как он стал полицейским, они были... кем? Друзьями? Соседями? Просто детьми, которые играли в одной песочнице? Джисон не помнил. Точнее, он помнил какие-то обрывки — смех, беготню, летний вечер, запах дыма. Но когда он пытался ухватить их, они рассыпались в пыль, как старые фотографии на солнце. Он не видел Минхо много лет. Почти пятнадцать. С тех пор, как тот уехал в Сеул. — Ты его знаешь? — спросил Чанбин, заметив его лицо. Джисон выдохнул. — Не знаю. Может быть. Чанбин посмотрел на него с недоверием, но спрашивать не стал. — Ладно, — сказал он. — Иди домой. Поспи пару часов. Завтра будет весело. Джисон кивнул, поднялся и пошёл к выходу. Уже в дверях он обернулся. — Чанбин. — М? — Та надпись на стене. «Никому». — Что с ней? — Это слово. По-моему оно не просто так там было написано. Чанбин нахмурился. — О чём ты? — Не знаю. Просто... ладно, забей. Он вышел в коридор, натянул куртку и шагнул под дождь, который всё ещё лил, не переставая. Надпись на стене. НИКОМУ Никому — что? Никому не рассказывать? Никому не знать? Никому не верить? Джисон не знал. Дождь к тому времени почти перестал, только мелкая морось висела в воздухе, оседая на лице холодной паутиной. Джисон открыл дверь ключом, вошёл в прихожую и сразу понял, что отец не спит. Телевизор работал в гостиной — на минимальной громкости, так что звуков почти не было, только мерцание экрана отражалось от стен. — Ты? — донёсся из темноты голос. Сухой, безразличный. — Я, — ответил Джисон, стягивая мокрые ботинки. — Ты почему не спишь? — А ты почему не спишь? Джисон не ответил. Прошёл на кухню, налил стакан воды, выпил залпом. Вода была тёплой и пахла ржавчиной — старые трубы, вечная проблема. — Что-то случилось? — спросил отец из гостиной. — Ничего. Работа. — Врёшь. Джисон усмехнулся. Третьи «врёшь» за ночь. Похоже, это слово преследует его. — Работа, пап. Обычная работа. — В три часа ночи? — Бывает. Отец не ответил. Через минуту телевизор щёлкнул и выключился. Джисон услышал, как скрипнул диван, как отец прошаркал в свою комнату, закрыл дверь. Остался один. Он прошёл в свою комнату — самую маленькую в доме, с окном во двор и вечно скрипучей дверью, — рухнул на кровать и уставился в потолок. Спать не хотелось. И хотелось. Одновременно. Тело гудело от усталости, но мозг отказывался выключаться. В голове крутились картинки: синее лицо, открытые глаза, купюра во рту. И надпись на стене. НИКОМУ Джисон закрыл глаза и попытался представить, кто мог это написать. Пьяный бродяга? Подросток, который решил пошутить? Или тот, кто убил Пак Сонхо? Если убийца — зачем ему оставлять послание? Для кого? Для полиции? Для Хёнджина? Он перевернулся на бок, подтянул колени к животу. И тут в голову пришло другое. Ли Минхо. Чанбин сказал, что он приедет завтра. Сеул, начальник отдела по особо важным делам. Звучало внушительно. Страшно даже. Но Джисон не боялся столичных чинуш. Он боялся другого. Что он вспомнит. Он попытался вызвать в памяти лицо. Мальчишка, который жил через два дома от них. Чёрные волосы, острые скулы, спокойные глаза. Они не были лучшими друзьями — нет. Просто соседями. Иногда играли вместе во дворе, иногда ходили на речку, иногда просто сидели на лавочке, молчали. Джисон не помнил его голоса. Не помнил, как он смеётся. Не помнил, о чём они говорили. Но помнил, как однажды летом, перед тем как Минхо уехал, они стояли на крыльце его дома и смотрели, как грузят вещи в машину. Минхо повернулся к нему и сказал что-то. Что? Джисон не мог вспомнить. Важное. Что-то важное. Но память выскользнула, как вода сквозь пальцы. Он не видел Минхо почти пятнадцать лет. Пятнадцать лет — это целая жизнь. Минхо мог измениться до неузнаваемости. Или не измениться вовсе. А если он не помнит Джисона? Если для него они просто случайные соседи из детства, которых он забыл на следующий день после отъезда? Джисон почувствовал, как в груди заныло. Не от боли — от странной, дурацкой обиды, которой не должно было быть. — Да похер, — сказал он сам себе в пустоту. — Подумаешь, приедет какой-то мент из Сеула. Он перевернулся на другой бок, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. НИКОМУ Никому не рассказывать. Никому не знать. Никому не верить. Сон совсем не шел. Он прошёл на кухню, нашёл на полке пачку сигарет. Не его — отца. Сам он не курил. Ну, почти не курил. Только когда стресс зашкаливал. А сегодня — сегодня стресс был даже не за шкалой, а где-то далеко за ней, в тёмной зоне, куда не долетают даже крики. Вышел на крыльцо. Дождь кончился. Воздух был сырым и холодным, но свежим — без той духоты, которая стояла в ангаре. Джисон глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются влагой и тишиной. Он достал сигарету, закурил. Пальцы слегка дрожали — то ли от холода, то ли от нервов. Первый раз он пробовал курить в тринадцать, в том же самом ангаре, где теперь лежит мёртвый человек. Смешно. Или нет. Может, это такой знак. Может, все дороги ведут к этому месту. Он выпустил дым в небо и посмотрел на звёзды. Их почти не было видно — тучи ещё не разошлись, только редкие просветы, в которых угадывалось что-то далёкое, равнодушное. Мысли возвращались к Чанбину. К его лицу, когда он сказал про Минхо. К его голосу — спокойному, но с надрывом. «Его фамилия Ли. Ли Минхо.» Джисон затянулся глубже, чувствуя, как никотин разгоняет кровь. Сердце колотилось чаще. Или не из-за никотина. Ли Минхо. Он попытался представить его взрослым. Высоким? Наверное. В детстве Минхо был выше его на полголовы. Всегда спокойный, почти безэмоциональный. Редко улыбался. Но когда улыбался — Джисону казалось, что солнце вышло из-за туч. Они не были друзьями. Нет. Просто... детьми, которые иногда играли вместе. Джисон выдохнул дым и понял, что сжимает пальцы в кулак. Тревога не отпускала. Минхо был одним из тех, кто видел его «нормальным». До того, как мать заболела. До того, как жизнь покатилась под откос. Джисон потушил сигарету о перила, бросил окурок в банку из-под консервов, которую отец приспособил под пепельницу. — Какого хрена ты вообще приезжаешь? — спросил он у темноты. Темнота не ответила. Он закурил вторую. И подумал о том, что, может быть, это хорошо. Может, Минхо поможет раскрыть дело. Может, он реально крутой специалист. Может, они даже подружатся. Взрослыми людьми. Без этой детской неловкости. А может, Минхо просто сделает свою работу, даже не взглянув на него, и уедет. И Джисон останется здесь, в этом захолустье, с мёртвыми телами и надписями на стенах. НИКОМУ — Да и похуй, — сказал он вслух, но сам себе не поверил.