Розовый шум

После того вечера Пинки исчезла. Не звонила, не забегала, не приносила кексы. Спайк ждал неделю, потом пришёл сам. – Пинки, что случилось? – Ничего, – она не смотрела на него. – Врёшь. – Не вру. Просто… я не могу. – Что не могу? Она подняла глаза. В них была боль — старая, глубокая, которую она носила в себе годами. – Я не могу быть с тобой. Ты хороший, добрый, красивый. Но я не умею любить. Я испорчу всё. – Откуда ты знаешь? – Потому что я всегда всё порчу. – Ты не портишь. Ты делаешь мир ярче. – Это моя работа, – горько усмехнулась она. – Маскировка. Спайк взял её за руки. – Сними маску. Я хочу видеть тебя настоящую. – Ты не захочешь. – Хочу. Она смотрела на него долго. Потом разрыдалась — громко, навзрыд, как ребёнок, у которого отобрали игрушку. Он обнял её и держал, пока слёзы не кончились. – Ты не сбежал, – прошептала она в его плечо. – Не сбегу. Никогда. Ещё месяц они ходили по кругу — встречались, но не называли себя парой. Пинки боялась, Спайк ждал. И однажды вечером, на крыше кондитерской, глядя на звёзды, она сказала: – Спайк, я люблю тебя. Он повернулся к ней. – Я знаю. – Откуда? – Ты смотришь на меня так же, как на торт, который испекла в первый раз. С трепетом и страхом, что не получится. Она рассмеялась — нервно, но искренне. – Ты идиот. – Твой идиот. Она поцеловала его — первый раз. Робко, неуверенно, будто пробуя на вкус. В этом поцелуе было всё: годы одиночества, страх быть отвергнутой, хрупкая надежда. – Не бросай меня, – прошептала она. – Не брошу. Они не торопились. Сначала — просто держались за руки. Потом — целовались, подолгу, с закрытыми глазами. Потом — проводили ночи вместе, но не физически, а душевно. Спайк рассказывал о своих страхах, она — о своих. Они учились доверять. Их первая близость случилась через полгода. Пинки зажгла свечи, налила вина. – Я хочу тебя, – сказала она. – Всю. – Ты уверена? – Уверена. Он поцеловал её — медленно, нежно, изучая. Она ответила — сначала робко, потом смелее. Они снимали одежду друг с друга, касались, шептали имена. Свечи догорали, тени плясали на стенах. Он вошёл в неё медленно, чувствуя, как её тело принимает его. Она обхватила его ногами, притянула ближе. Они двигались в ритме, который знали наизусть — но каждый раз он был новым. – Я люблю тебя, – сказал он. – Я знаю, – ответила она. – И я тебя. Они уснули в обнимку. И Пинки впервые за долгое время не снились кошмары. Твайлайт узнала первой. Она застала их целующимися в библиотеке — прямо между стеллажами с детективами. – О, – сказала она. – Вот оно что. Спайк отстранился, покраснев. – Твайли, я могу объяснить… – Не надо. – Твайлайт улыбнулась. – Я рада. Пинки, ты заслужила счастье. Пинки покраснела ещё сильнее. – Спасибо. Через неделю новость долетела до Радуги Дэш. Та ворвалась в кондитерскую, едва не сбив витрину. – Это правда? – крикнула она. – Что именно? – спокойно спросила Пинки. – Ты и Спайк! Вы вместе? – Вместе. Радуга уставилась на неё, потом на Спайка, потом снова на неё. – Ничего себе. Я думала, ты выберешь кого-то… ну, более шумного. – Я выбрала того, кто умеет слушать. Радуга хмыкнула, стукнула Спайка кулаком в плечо. – Не обижай её. – Не буду. Эпплджек узнала от Радуги. Приехала с корзиной яблок и долгим, тяжёлым взглядом. – Ты серьёзно? – спросила она у Пинки. – Серьёзно. – Он тебя достоин? – Более чем. – Тогда удачи. – Она протянула корзину Спайку. – Держи. Для вас двоих. Флаттершай узнала последней. Просто улыбнулась и сказала: – Я всегда знала, что вы подходят друг другу. – Почему? – спросил Спайк. – Потому что вы оба умеете делать людей счастливыми. Но сами редко бываете счастливы. Теперь у вас есть друг у друга. Рарити приехала в Понивилль через месяц. Твайлайт встретила её на вокзале и по дороге выложила новости. – Спайк и Пинки? – переспросила Рарити, будто ослышалась. – Пинки? Которая всё время прыгает и кричит? – Она не всегда прыгает и кричит, – мягко сказала Твайлайт. – Ты просто не видела её другой. Рарити замолчала. Внутри что-то кольнуло — не ревность, скорее удивление. Она всегда думала, что Спайк выберет кого-то… ну, более похожего на неё. Элегантного, утончённого. А Пинки — это Пинки. Вечером они зашли в «Сахарный уголок». Пинки стояла за прилавком, улыбаясь своей привычной яркой улыбкой. Спайк сидел за столиком с чашкой чая. Увидев Рарити, он встал. – Привет, – сказал он. – Привет, – ответила она. – Я слышала новости. Поздравляю. – Спасибо. Пинки вышла из-за прилавка и встала рядом с ним. Она не взяла его за руку — не хотела давить. Но он сам взял её за руку, и Рарити заметила это. – Ты выглядишь счастливым, – сказала она. – Я счастлив, – ответил он. Рарити посмотрела на Пинки. Та стояла спокойно, без обычной суеты, и смотрела на неё открытым взглядом. – Ты изменилась, – сказала Рарити. – В лучшую сторону? – спросила Пинки. – Не знаю. Но ты выглядишь… настоящей. – Спасибо. Они выпили чай, поговорили о пустяках. Рарити ушла, чувствуя странную лёгкость. Не боль, не горечь. Просто понимание, что всё правильно. Но Пинки не была так спокойна, как казалось. Она знала историю Спайка и Рарити. Знала, как он любил её, как страдал. И когда Рарити появилась в городе, внутри что-то ёкнуло. Она не сказала Спайку — не хотела выглядеть ревнивой дурой. Но однажды вечером не выдержала. – Ты скучаешь по ней? – спросила она, глядя в кружку. – По ком? – не понял Спайк. – По Рарити. Он удивился. – Нет. Мы просто друзья. – Ты смотрел на неё так, будто… будто вспоминал что-то хорошее. – Я вспоминал. Это не значит, что я хочу вернуться. – А что значит? Он взял её за руки. – Это значит, что прошлое осталось в прошлом. А настоящее — ты. И я не хочу его менять. Пинки посмотрела на него долгим взглядом. – Ты правда меня не обманываешь? – Пинки, я никогда тебя не обманывал. И не буду. Она выдохнула. – Прости. Я глупая. – Нет. Ты боишься. Это нормально. Она обняла его, и ревность отступила.