Розовый шум

Прошло два года. Пинки по-прежнему устраивала вечеринки, но теперь у неё был тихий дом, куда она возвращалась. Спайк по-прежнему шил, но вечерами ждал её с ужином. Их жизнь текла размеренно, но в этой размеренности было что-то новое — желание большего. Однажды вечером, когда они сидели на крыльце, Пинки сказала: – Спайк, я хочу ребёнка. Он не поперхнулся, не удивился. Он тоже думал об этом. – Я знаю, – ответил он. – Я тоже. – Ты правда хочешь? – Правда. – Он взял её за руку. – Но не потому, что так надо. А потому, что я хочу маленького человека, в котором будет частичка тебя. И меня. – А если не получится? – Получится. Мы подождём. Сколько нужно. Она обняла его, и они сидели так долго, слушая, как стрекочут сверчки. Они не превращали это в ритуал. Всё случилось естественно, в один из тех вечеров, когда Пинки была особенно нежной. Свечи горели, они шептали имена, и в этой близости было не только желание, но и надежда. Через месяц Пинки стала замечать странности. Её тошнило по утрам, она хотела солёных огурцов с шоколадом, и она стала сонной. Спайк заметил, но не спрашивал — ждал, когда она сама скажет. Однажды она пришла в мастерскую с тестом в руках. – Закрой глаза, – сказала она. Он закрыл. – Открывай. На тесте было две полоски. – Ты… – он не мог выговорить ни слова. – Беременна, – закончила она. – Мы сделали это. Он обнял её так крепко, что она охнула. – Тише, – сказала она смеясь. – Там маленький. – Маленький, – повторил он, и слёзы навернулись на глаза. – У нас будет ребёнок. – Будет, – подтвердила она. Беременность проходила шумно — как и всё, что связано с Пинки. Она носилась по дому до последних месяцев, устраивала вечеринки для себя («в честь того, что я ещё могу танцевать»), и Спайк ловил её, когда она спотыкалась. Роды случились в полдень, когда солнце стояло в зените. Спайк держал её за руку, вытирал пот со лба и шептал слова, которые она не слышала — но чувствовала. – Девочка, – сказала акушерка, кладя крошечный свёрток на грудь матери. Пинки посмотрела на дочь — маленькую, сморщенную, с розовыми щёчками — и заплакала. – Она прекрасна, – прошептала она. – Как ты, – ответил Спайк. – Как мы. Она назвала её Авророй. В честь рассвета — потому что она принесла свет в их жизнь.