Хроники белого куба. II. Город на песке

Мелькор не верил, что это непостижимое, леденящее крушение произошло именно с ним. Еще мгновение назад его торжество было абсолютным, безраздельным и черным, как сама пустота. Стены Гондолина, последней сияющей жемчужины эльфов, захлебнулись в ревущем пламени и крови его легионов. До окончательного, триумфального вытеснения Перворожденных с континента оставался лишь один сокрушительный взмах Гронда, один последний шаг железной пяты. И вот, прямо посреди оскверненного величия его тронного зала, в самом сердце его власти, материализовалось Нечто, не поддающееся никакому описанию. Он ощутил это всем своим израненным, древним духом: это не были Валар, пришедшие за запоздалым судом. Это не был Эру Единый, решивший прервать Свою игру. Нет, не Единый! Ибо то, что в мгновение ока вырвало сильнейшего из Айну из его материальной оболочки и запихнуло в ослепительно белый, безликий куб — скованным, нагим и лишенным всякого проблеска божественной мощи — пришло из ледяной, бездонной Внешней Тьмы. Его природа была чуждой и хищной... она была рождена, чтобы алчно и методично питаться самим веществом страдания. Иначе зачем бы сквозь стерильное, слепящее свечение этих стен внезапно проступило всё то, что сам Мелькор привык видеть лишь в сырых, смердящих глубинах своих нижних залов? Куб не просто запирал его — он препарировал его суть, делая её прозрачной для невидимого едока. Моргот с замиранием сердца ждал своего палача. Быть может, это будет та самая запредельная акула из пустоты, что способна сожрать самого Мелькора, бич Арды, как мелкую, никчемную рыбешку? В его темной, искаженной душе на краткий миг вспыхнула извращенная готовность: пасть ниц, поклониться этой новой, превосходящей бездне, принять её волю и, возможно, однажды встать по правую руку от неё, став частью этого вселенского ужаса. Но из сияющего марева к нему вышел Маэглин. Глаза юноши, который еще вчера жалко дрожал от страха перед его величием, теперь горели темным, поганым и совершенно нездешним пламенем. Он больше не был эльфом, предавшим свой род; он стал живым сосудом для воли, пришедшей Извне. Тяжелую плеть, сорванную со стены Ангбанда, он уже сжимал в кулаке, и само её прикосновение к его пальцам казалось актом вечного обладания. — Оно... послало меня... — голос юноши вибрировал от сдерживаемого, холодного безумия, и в бездонных, расширенных зрачках плескалось беспощадное пламя вечного голода. — Стать дарителем тебе боли, Мелькор... отныне и до самого скончания вечности.