Хроники белого куба. II. Город на песке

Мелькор, приучивший мир ужасаться одного своего имени, познал новый, ледяной род ужаса. Это не было поражением в битве — это было низведение. Тот, кто считал себя вершиной творения, источником всякого зла и искажения, внезапно оказался лишь кормом для чего-то более древнего и бездонного. Белый куб отсекал его не только от Арды, но и от самой сути его айнурской природы. Здесь не было Пустоты, в которую он мечтал низвергнуть врагов; здесь была стерильная, беспощадная наглядность. Мелькор чувствовал себя выпотрошенным. Его чудовищная мощь, способная воздвигать горы и иссушать моря, испарилась, оставив после себя лишь хрупкий сосуд — тело, пугающе похожее на то, что он носил в эпоху цветения Древ. Айну, некогда сотрясавший основания мира, теперь содрогался от собственного дыхания. Новое тело, лишенное божественной брони, превратило каждый вдох в пытку: легкие обжигало стерильным воздухом куба, а кожа, тонкая и бледная, казалась обнаженной раной. Он снова был высок и прекрасен, но эта красота была ловушкой: кожа истончилась, чувства стали обостренными до предела, а нервы — обнаженными проводами. Он попытался воззвать к своей внутренней Тьме, но наткнулся на глухую белизну стен. Куб не просто сдерживал его — он выпивал его волю. Маэглин, предатель Гондолина, стоял перед ним не как раб, а как инструмент. В его глазах больше не было страха перед мощью Мелькора — лишь отражение той внешней воли, что выбрала его на роль вечного истязателя. Плеть в его руках казалась продолжением воли куба. — Ты хотел господствовать через боль, — произнес Маэглин, и в его дрожащем голосе Мелькор услышал приговор самой Судьбы. — Теперь ты станешь ее источником, не властвуя над ней. Мелькор попытался заговорить — не как раб, а как искуситель, чей голос когда-то отравил разум целых народов. — Маэглин... — выдохнул он, и его голос, чистый и мелодичный, как в дни Валинора, дрогнул. — Ты глупец. То, что пленило меня, сожрет и тебя, когда я иссякну. Разбей эти оковы... Я дам тебе не просто Гондолин. Я отдам тебе ключи от самой Тьмы. Мы станем богами над этой бездной... Маэглин подошел вплотную, и Мелькор увидел в его зрачках не просто чужую волю, а личную, выжженную дочерна ненависть. — Ты дал мне власть над Гондолином, которая оказалась пеплом, — голос эльфа звучал так, будто через него говорила сама Бездна. Эльф помнил страх, помнил унижение в Ангбанде и то, как этот «бог» превратил его в предателя собственного рода. — Твои слова — яд, который больше не действует на мертвецов, — отчеканил Маэглин. — Ты обещал мне Идриль, обещал власть. Вместо этого ты сделал меня вечным изгоем. Оно же дало мне нечто большее. Право видеть, как Бог молит о пощаде. — Ты… ничтожная искра в моей тени, — прохрипел Мелькор. Его собственный голос показался ему слабым, слишком человеческим. — Ты не посмеешь. Я — судьба Арды! — Здесь нет Арды, — Маэглин медленно намотал на руку хвост плети. — Здесь только голод Того, кто прислал меня. И ты — его пиршество. Первый удар не был милосердным. Плеть, сотканная из концентрированного страдания, полоснула по спине. Мелькор ожидал вспышки гнева, но ощутил лишь чистую, первобытную боль. Она была ослепительной. Без божественной брони его новое тело откликнулось судорогой. Каждый дюйм кожи вспыхнул огнем, а разум, привыкший причинять муки другим, захлебнулся от шока: он забыл, что плоть может быть настолько уязвимой. Мелькор рухнул на колени. Белый пол был холодным, и этот холод жалил не меньше плети. — Еще, — прошептал Маэглин, и его глаза полыхнули темным пламенем. Взмах плети — и новый рубец пересек грудь Валы. Мелькор вскрикнул, и этот звук, лишенный величия, эхом отразился от белых стен. Он чувствовал, как его сознание расслаивается: часть его всё еще пыталась мыслить категориями стратегии, но плоть уже жила в режиме чистого ужаса. Оковы, впившиеся в запястья, не просто держали руки — они вытягивали суть Айну, превращая его гнев в бессильные слезы. Маэглин прикоснулся к свежему шраму кончиками пальцев, наслаждаясь тем, как плоть бывшего властелина предательски дрожит под его рукой. — Оно хочет твоего отчаяния, — прошептал эльф, склонившись к самому уху Мелькора. — А я хочу твоих молитв. Проси меня, Мелькор. Проси о боли, чтобы она заглушила твой стыд.