Хроники белого куба. II. Город на песке

Это стало окончательным падением Саурона — моментом, когда его божественная гордыня, выдержавшая пытки сталью, растворилась в постыдном голоде плоти. Прошло ещё столетие в режиме прерванного экстаза. Саурон существовал в состоянии постоянной, невыносимой лихорадки. Его тело, искусственно поддерживаемое Кубом в пике чувствительности, превратилось в одну сплошную эрогенную зону, изнывающую от малейшего дуновения воздуха. Он больше не думал о Мордоре. Он не думал о Кольцах. Весь его мир сузился до пальцев Келебримбора, которые могли принести либо мучительный жар, либо — если повезет — долгожданное избавление. Келебримбор стоял спиной к нему, чистя свои руки, как он делал это тысячи раз. В Кубе царило стерильное молчание. Саурон, распятый в своих невидимых оковах, чувствовал, как внутри него всё кричит от напряжения. Каждое биение сердца отдавалось в паху и в висках тяжелыми, болезненными ударами. Он рванулся. Впервые это было не движение сопротивления, а движение призыва. Лишенный голоса, Саурон начал издавать утробные, скулящие звуки глубоко в горле. Он выгибал спину, подставляя свою грудь и бедра под тусклый свет стен, предлагая себя. Его взгляд, когда-то испепеляющий королей, теперь был влажным, затуманенным и лишенным всякого достоинства. Он смотрел на Келебримбора с жадностью голодного зверя, моля об одном — о прикосновении. О любом. Пусть грубом, пусть причиняющем боль, лишь бы оно не прекращалось за шаг до финала. Келебримбор медленно обернулся. Он увидел, как великий Майя извивается в оковах, как его пальцы судорожно скребут воздух, пытаясь дотянуться до одежды эльфа. — Ты... просишь? — прошептал Келебримбор. В его голосе не было жалости, только пугающее, ледяное удовлетворение. — Ты, кто считал нас своими куклами, теперь сам превратился в податливый воск. Саурон подался вперед, насколько позволяли цепи, и прижался лицом к колену Келебримбора. Его зашитые губы терлись о грубую ткань, он терся щекой, как брошенный пес, ища тепла своего истязателя. Это было добровольное признание поражения. Он больше не хотел быть свободным; он хотел быть наполненным. Келебримбор положил руку на затылок Саурона, грубо вплетая пальцы в его волосы и заставляя поднять голову. — Посмотри на меня, Майрон, — приказал он. — Ты хочешь, чтобы я закончил? Чтобы я дал тебе то, чего ты жаждешь? Саурон лихорадочно закивал, его зрачки заполнили всю радужку. В этот миг он ненавидел Келебримбора сильнее, чем когда-либо, но эта ненависть была неотделима от рабской зависимости. — Хорошо, — Келебримбор наклонился к его уху, его дыхание обжигало. — Но ты получишь это только тогда, когда я почувствую, что в тебе не осталось ни капли Саурона. Только моя вещь. Только мой живой, дрожащий инструмент. В ту ночь Келебримбор впервые не прервал акт. Но он сделал его настолько унизительным, заставляя Саурона принимать самые позорные позы и выполнять самые рабские движения, что в момент долгожданной разрядки Саурон ощутил не радость, а окончательную смерть своего духа. Он содрогался в конвульсиях, а Келебримбор смотрел на него сверху вниз, как на сломанную игрушку, которая наконец-то начала работать так, как ему нужно.