Хроники белого куба. II. Город на песке

Для Саурона это второе тысячелетие стало распадом смыслов. Если боль была логичной — преступление и наказание, металл и плоть — то принудительная близость оказалась ядом, который нельзя было ни выплюнуть, ни переварить. Келебримбор изменился. В его движениях больше не было исследовательской осторожности мастера. Он брал Саурона так, как берут трофей в разграбленном городе — с холодной, яростной жадностью. Он использовал тело Майа как ветошь, о которую вытирал свою вековую ненависть, свою память об Эрегионе и свою собственную оскверненную чистоту. Келебримбор не искал его наслаждения. Он входил в него как в рану, не заботясь о том, насколько плоть Майа готова принять этот интрузивный акт. Саурон чувствовал себя не партнером, а пустотой, которую заполняют чужим гневом. Каждое движение эльфа было заявлением: «Ты — вещь. Ты — инструмент для разрядки моей ярости». Самое страшное началось, когда Келебримбор научился играть на чувствах Саурона так же искусно, как раньше на его нервах. Тело Майа, созданное для восприятия всех оттенков бытия, невольно откликалось. Против своей воли Саурон начинал чувствовать подобие удовольствия — темного, тягучего, лихорадочного. Это было предательством собственной сути. Его кровь закипала, дыхание становилось рваным за зашитыми губами... И в тот момент, когда Саурон был готов сорваться в бездну разрядки, когда всё его существо молило о финальном аккорде, Келебримбор останавливался. Он просто отстранялся, оставляя Саурона гореть в невыносимом, пульсирующем напряжении. Это было хуже плети. Это было лишение права даже на животное облегчение. Келебримбор смотрел на него — потного, дрожащего, с расширенными от немого вопля зрачками — и в его глазах читалось торжество: «Я владею твоим экстазом так же, как владел твоей болью. Ты не получишь даже этого, пока я не позволю». Саурон хотел умолять. Он хотел кричать, проклинать или просить о финале, но нити в его губах держали крепко. Он был заперт в своем возбуждении, как в раскаленной клетке. Он чувствовал себя грязным сосудом, который наполнили до краев и бросили, не дав выплеснуться. Келебримбор после таких актов просто уходил в угол Куба, очищая свои руки с тем же выражением лица, с каким чистят клинок от налипшей крови. Он не смотрел на Саурона. Для него Майа перестал быть личностью; он стал местом, где Келебримбор оставлял свою тьму. Саурон лежал в оковах, чувствуя, как его бессмертный дух задыхается от этого физиологического позора. Куб... стирал его божественность, сводя всё его величие к кончикам пальцев эльфа, который решает — дать ему освобождение или оставить задыхаться в собственном вожделении.