Хроники белого куба. II. Город на песке

Когда из прибрежного тумана выступили эти двое, костер на мгновение пригнулся к земле, словно от порыва ледяного ветра. Те четверо, что уже сидели у огня, не шелохнулись, но их взгляды приковал этот странный дуэт: Намо, Владыка Судеб, чьи глаза всегда были полны знания о конце всех вещей, и Феанаро, Пламенный Дух, чья гордыня когда-то зажгла пожар целой эпохи. Феанаро шел первым. Пламенный Дух не был тем, кто, по прихоти Куба, легко принял бы роль палача. Но Куб нашел ключ к его ярости. Осознание, насколько Судия был неправ, выпустив из клетки Врага, сделав возможной смерть Финве и гибель Древ... и, главное, похищение и осквернение его, Феанаро, всем огнем Духа и силой Мастера выстраданного творения — стало щепкой в костер гнева. Но разгорелся в испепеляющий пожар гнев Пламенного обидой на неправоту Намо — в его Проклятии, падшем на уходящих из Амана. Проклятие лишило их удачи... и чести. Его, Феанаро, неутоленная месть, оборванная у порога Врага бичами балрогов. Пронзительные страдания Майтимо на Тангородрим. Века проигранных феанорингами битв — и мечей, обагряемых снова и снова кровью не врагов, но собратьев, мучительное бессилие от невыполнимости Клятвы. Помощь, пришедшая из Амана лишь тогда, когда почти не осталось тех, кто в ней нуждался. Камни, жгущие руки его сыновей, кровь стражей Эонве у шатра. Куб терзал дух Феанаро лицом Майтимо, делающего шаг в огненную пропасть. Видениями скитаний Маглора, веками блуждающего у края волн, в которые он сам же в отчаянии бросил свой Камень. Падение проклятых требовало возмездия Проклявшему. И Феанаро стал острием этого возмездия. Он истязал Намо с дотошностью мастера, вырезая на его бессмертной плоти каждое слово обжалования неправедных приговоров и боли за падение своего рода в войнах без побед и кровопролитии без чести. Он мстил и за свои века бессилия в Мандосе, и за свои погибшие в волнах и пламени творения. То была не просто месть — то был суд над Судьей. Но второе тысячелетие — тысячелетие плоти — сломало саму суть его ненависти. Когда Феанаро предложили обладать Намо, когда ему отдали на всесожжение живую плоть того, кто был олицетворением серой жестокости Чертогов, его гнев достиг утоления... А затем превратился в черную, удушающую привязанность. Он познал уязвимость бога. Он увидел, как Владыка Судеб содрогается под его руками, теряя свое бесстрастие, превращаясь в стонущую, жаждущую материю. Намо же выглядел так, будто его вывернули наизнанку. Тот, кто привык быть бесплотным законом, познал ужас воплощенности. Его тело, созданное Кубом, стало для него тюрьмой страшнее его собственных залов. Он, лишенный своей власти предвидения, впал в абсолютную зависимость от своего палача. Каждое прикосновение Феанаро было для него единственной нитью, связывающей его с бытием. Он полюбил свои муки, потому что они были чувствами, которых он был лишен вечностями. Они подошли к костру, и Феанаро, не глядя на Мелькора или Майрона, опустился на песок, потянув Намо за собой. Тот послушно сел рядом, прильнув к плечу эльфа, словно тень, ищущая тепла. — Ты судил нас за «искажение», — голос Феанаро был полон горького яда, но в нем слышалась странная нежность к своему спутнику. — Но Куб показал, что твое бесстрастие было лишь формой голода. Теперь ты сыт, Намо? Владыка Мандоса поднял глаза. В них больше не было серого тумана судеб. Там была черная глубина признания. — Я больше не сужу, Феанаро, — тихо ответил Намо. — Я... принадлежу. Четверо у огня молчали. Мелькор посмотрел на брата, которого он когда-то боялся и ненавидел, и увидел в нем такое же выжженное пепелище, как и в себе. — Вы долго, — проронил Мелькор, протягивая руку к огню. — Мы доводили наш приговор до конца, — ответил Феанаро, кладя руку на затылок Намо и заставляя того закрыть глаза. — Но оказалось, что приговор — это мы сами.