Между рысью и косулей

      Кажется, они никогда не влюблялись друг в друга. Просто решили быть вместе еще в детстве, в начальной школе, когда это казалось крутым и взрослым на фоне несерьезных одноклассников. Он — задумчивый и загадочный, не такой, как все остальные; более тихий и обремененный какой-то собственной глубоко философской моралью. Она — не по годам одаренная и вовлеченная во внеклассную и внутриклассную деятельность, упертая, самостоятельная; смотрящая глубже, слышащая тоньше, понимающая острее.       Все время они сосуществовали в уникальной гармонии, были рядом и приходили на помощь, когда это было нужно, и не мешали друг другу все остальное время. Временами Венди на фоне своей усталости могла высказать пару претензий по каким-то мелочам: пропущенный звонок, или просроченное обещание, или слишком много внимания другой девушке. Стэн в свою очередь спокойно принимал их, заглаживал вину цветами или походом в пиццерию, и они благополучно забывали и о надуманной ссоре, и друг о друге еще на добрых три месяца.       Но отношениями это было весьма номинально, скорее по старой памяти и за неимением — да и нежеланием — альтернатив. Обмен открытками на день Святого Валентина, кафе раз в полгода, помощь конспектом или поддержка в важном для студенческого совета голосовании, что еще нужно?       Обнимашки в спальном мешке на коллективной ночевке были бесспорно приятным дополнением. Разумеется, Стэн бы никогда в этом не признался, но их редкие тактильные взаимодействия он особенно ценил. Вот и сейчас Венди обнимала его со спины, мирно сопя в затылок, уставшая после словесной перепалки с Картманом.       У самого Стэна сна было ни в одном глазу. Взгляд пьяной сальной башки упирался в точно такой же взгляд соизмеримо пьяной башки с копной рыжих кудрей. Между спальными мешками был еле-еле дюйм дистанции, между глазами — пара футов. И в тишине комнаты, среди беззаботно отрубившихся тел, им было отчетливо слышно дыхание друг друга.       Не было никакой проблемы в их поцелуе на спор. Это было в порядке вещей в их компании — «правда или действие», разгоны на «слабо», язвительные подколы с предложением засосаться, отмахиваться от которых было бы ещё более унизительно, чем прислушаться «назло». Настоящим друзьям ничего не стоит поцеловать друг друга на потеху компании, после виски с колой это было даже прикольно, особенно если сопровождать это словами «спасибо, что не с Картманом» и целоваться, улыбаясь его крику «да я бы с жидом никогда в жизни!..»       В сегодняшнем поцелуе не было ничего особенного. Подумаешь, кому-то — кажется, Клайду? — пришла идея отсчитывать секунды, чтобы разнообразить набившие оскомину короткие соприкосновения губ. Подумаешь, на пятой секунде отсчета пьянь в несоображающих головах шепнула обоим, что без языка уже неинтересно. Подумаешь, разрывать поцелуй почему-то оказалось обидно до дрожи в руках, и было удивительно наплевать на удовлетворенный хохот всей компании.       Ничто из этого не объясняло их обмена долгим пронзительным взглядом сейчас. И тем более не объясняло протянутой руки Кайла, опустившейся на лицо Стэна и медленно, задумчиво ведущей пальцами по его щеке.       Во взгляде мелькнуло что-то азартное. Стэн видел, как медленно, подобно хищнику на охоте, Кайл приближается к нему, неотрывно глядя в глаза. Должно быть, прошло несколько секунд, но время казалось вязкой тяжелой субстанцией, бесконечно тянущейся, пока их лица наконец не оказались в неприличной близости друг от друга. Вязкое время замерло окончательно, две пары глаз, не моргая, обменивались мыслями.       В компании их нередко подкалывали за фантастическую степень взаимопонимания, развившегося за, подумать только, больше десяти лет дружбы… Они могли поклясться, что просто говорят то, что думают, но замечания «вы, бля, молчали все это время» их самих вводили в ступор. Возможно, годы близкого общения действительно способствуют появлению телепатической связи.       В такой момент, когда вокруг все спят, разговаривать вовсе нельзя, и приходится тщательно подслушивать, о чем они думают. Но слов ни в одной синей башке не было, подслушивать было нечего. Были только вспышки визуальных образов, и вспышки эти, оба это знали, были одни на двоих — больше прикосновений, везде, до сбитого дыхания, до прикушенной ладони, чтобы не издавать звуков. Глаза искрили, на кончиках пальцев, касающихся щеки Стэна, концентрировалось напряжение, и между лицами возникал необъяснимый магнетизм. Они делили единое пространство из своего воображения, тянулись ближе, насколько возможно медленно: Стэн — чтобы не потревожить сон девушки за спиной, Кайл — чтобы не оступиться, не спугнуть добычу.       Финальный шаг бесконечно долгого сближения — соприкосновение приоткрытых губ — вызвал опасную волну дрожи от затылка к конечностям, и Стэн вжался сам в себя всем телом — не двигаться. ни в коем случае. С предельной осторожностью он чуть сдвинул свою руку, робко скользнул по линии челюсти, тихо пробираясь по темноте, останавливаясь, когда кончики пальцев коснулись кудрей у виска. Получив физическое одобрение, Кайл стал действовать смелее, более инициативно, переплетая их языки и, не оставляя хищных повадок, прикусывая то язык, то губы, разнося по телу невольные —       не двигаться, не двигаться, не дви-га—…       хотелось. Хотелось вырваться из объятий, прижаться ближе в поцелуй, поддаться импульсу, но остаток здравого смысла держал его неподвижно. Он почти не мог действовать, только притягивать к себе в знак согласия и желания, и терпеливо ждать, что произойдет дальше.       Все было неторопливо — протяжно, лениво, увязало в медленном пьяном пространстве и времени, — и прикосновения Кайла стекали вниз по телу медленно, обтекая угловатые плечи, просачиваясь между ребер, постепенно смывая течением тонкую ткань покрывала. Ладонь широко скользила по груди, кончиками пальцев умело огибала обвивающую торс руку девушки, поднималась вдоль нее и, не имея возможности притянуть к себе, жадно сжимала плоть на боку, заставляя все органы внутри сжаться. Не двигаться, нельзя, даже дернуться нельзя.       Двигался только Кайл, не отдаляясь от губ ни на секунду, прерывая поцелуй изредка, чтобы оба чуть отдышались, вслушиваясь в неизменно близкое дыхание друг друга. Рука продолжала скользить ниже, уже без препятствий на пути, свободно ложась на бедра, обхватывая их с животным голодом, уподобляя сжатые пальцы зубам на долгожданном свежем мясе. Хищные пальцы сжимались, перемещаясь от задней стороны вперед и ниже, на внутреннюю сторону бедра, и Стэн послушно поддавался захвату, едва заметно подергиваясь навстречу поцелую, в машинальные движения пальцев по чужой щеке изо всех телепатических сил вкладывая призыв продолжать.       Призыв был слышен, Кайл не торопился, но продолжал: медленно, чтобы не быть замеченными, жадно притягивал пожираемые пальцами бедра ближе к себе — сзади в согнутые в коленях ноги упирались ноги спящей Венди, и отодвигаться от них приходилось постепенно, не потревожить, не разбудить, не попасться. Он приближался тоже, не так медленно, тихими, но почти рывками, принимая на себя удар витающего в наэлектризованном воздухе желания обоих быть ближе.       Колени беззвучно столкнулись друг с другом, и Стэн почувствовал, как ему подсказывают: рука мягко отталкивала лежащую сверху ногу, а между проскальзывало колено Кайла, и он повиновался — отдалившийся от девушки на безопасное расстояние, он позволил себе послушно поставить согнутую в колене ногу, упрощая доступ к —       продолжай — ближе — дальше — горячее — действуй — …       — проносилось в потоке мыслей, объединенном ментальной связью.       С поцелуем смешалась удовлетворенная улыбка — пугающе-заводящий хищный оскал — и Стэн почувствовал, как ладонь скользит от его колена вниз, оглаживая его волной, и уверенно опускается к паху, — блять.! — обхватывает растопыренными пальцами, — блять… — сжимает, и       тихо, тихо, ни звука, ваще тихо, даже не думай…       Он слышит, он все слышит и понимает, он подтягивает вторую руку и обхватывает челюсть, заботливо закрывая ему рот, — бля-ять, как же это… — а освободившиеся из плена глубокого поцелуя губы перемещает ниже — блять блять блять — и прижимает к шее, — блять… — целует, кусает, лижет…

блять блять блять блять

      О том, что Кайл хорош в постели, он, конечно, был наслышан, но убедиться в этом таким образом в таких условиях…       Стэна мажет, он плавится от прикосновений: влажными губами к шее, ладонью к члену сквозь ткань, — сходит с ума от попыток быть как можно тише, хочет провалиться сквозь землю, но продолжает хвататься за рыжую голову, толкаться навстречу прикосновениям… Ладонь снизу надавливает, сжимает, трется — Кайл знает, где и как, черт разбери откуда, но знает, чувствует. И как только чувствует, что сдерживать звуки и движения у Стэна получается порядочно, кончиками пальцев проводит снизу вверх, выше, по ткани штанов до самого края и — твою ж мать — под резинку пояса, — ох, твою ж-.! — под край боксеров, касается напряженной плоти под одеждой.       Окружен, обездвижен, зажат со всех сторон, и встает от этого быстро, почти болезненно, до тряски в конечностях, которую он пытается унять, сжимая пальцы — не помогает. Дрожь во всем теле наоборот усиливается, когда член обхватывают холодные пальцы, и Стэн кусает губы под прижатой к лицу ладонью. Рыжий чертила. Он пожирает его шею, жадно и мокро, и умело двигается под бельем, как только не изворачивая руку, скользя по покрытой предэякулятом коже под разными углами.       Когда он — наверняка специально, не зря же прерывает поцелуи слышимой на выдохе ухмылкой, — чтоб его, садист… — надавливает большим пальцем на уздечку, Стэн убежден: ему не жить. По всему телу пробегает разряд, глаза закатываются, и концентрации на тишине пришел конец — он уже не знает, смог ли сдержать стон, но старательно упирается в приставленную к лицу ладонь. Рад бы укусить, чтобы Кайл не перебарщивал, учитывал обстановку, но он поглощен: с ног до головы он растворяется в удовольствии, в возбуждении, которое невозможно испытать никогда, кроме как под давлением сковывающих обстоятельств.       Ярко ощутимо, насколько наслаждается процессом Кайл. Он улыбается в искусанную, расцелованную шею каждый раз, когда Стэну не хватает сдержанности быть совсем тихим и неподвижным, и сквозь самообладание прорывается резкий шумный выдох, или содрогание, проходящее волной по всему телу, или непроизвольные толчки в ладонь. Пока Стэн мысленно матерится и глотает недопустимые стоны, Кайл упивается этим, подслушивает и ругательства, и стоны, слышимые только им двоим.              С каждым движением становится невыносимее, страшнее от того, что все ближе к оргазму, который Стэн не знает, как будет скрывать от спящего окружения. Опасная близость манит и обжигает предвкушаемой громкостью, он зажмуривается, изо всех сил прикусывает губы, сжимает в кулак руку на волосах Кайла, и тот понимает: почти. Искусно смещает фокус больше на стимуляцию, а не поцелуи шеи: они — аккомпанемент, который не нужен, когда звучит главное соло.       На несколько секунд все вокруг перестало существовать, где-то за лобком сжалось приторно-тянущее напряжение. В темной комнате, сквозь закрытые веки, в глазах все равно потемнело; по всей длине члена пробежал нервный импульс, как разряд электричества. Сейчас…       Почувствовал и Кайл: прижал ладонь плотнее к лицу, второй обхватил у самой головки — перехватил все, и рвущиеся наружу стоны, и высвобожденную сперму, полностью присвоив себе оргазм как результат своих стараний, как честный трофей с охоты.       Опустошенный, с по-прежнему пьяно-тяжелой головой, Стэн жадно глотал воздух, которого так отчаянно не хватало последние минуты. Тело мелко трясло, остатки яркого оргазма осколками рассыпались по конечностям, не позволяя мышцам успокоиться. Он наконец открыл глаза, и —

вот же похотливый черт.!

      Кайл старательно слизывал мутную жидкость с пальцев, нарочито медленно, глядя прямо в глаза испытывающе, пронзительно, слышимо. Он легким кивком, едва уловимым движением глаз указал на дверь. Выйти.       Надо. Отдышаться полной грудью, не сдерживая дыхание, вымыться, чтобы не осталось пятен, но главное — сказать Кайлу, что он безумный садист. Ради этого можно было и рискнуть: осторожно, не спеша взять Венди за руку, опустить ее с себя и наконец выдохнуть. Та спокойно спала. Слава богу. Стэн отодвинулся и неторопливо поднялся с пола. Внизу живота было ощутимо липко, и подсыхающая сперма начинала стягивать кожу…       Вслед за Кайлом, не обремененным тряской в ногах и объятьями девушки, а потому ушедшим уже до половины лестницы, он вышел из комнаты. Пришлось чуть ускориться, но даже так поравнялись они только у уборной, куда бесцеремонно проскользнула бессовестная рыжая голова.       Долгожданная возможность высказать претензию внезапно была прервана — действительно бессовестный… — очередным поцелуем, дополненным сухой ладонью на щеке. Стэн снова был готов поплыть от этих прикосновений, коротких, мимолетных в сравнении с тягучими и неторопливыми ласками в комнате. Вот сейчас скажет! Но как только Кайл отстранился, с уже привычным хитрым прищуром он приложил палец к губам.       Он еще не наигрался.       Мгновение — и Стэна уже тянут на себя, призывают шагать к стене, вплотную, ближе, ближе.       Кайл — спиной к стене, Стэн — прижимается к нему грудью, послушно льнет плотнее, и они снова соприкасаются губами. Его пожирают жадным поцелуем, сквозь одежду сжимают так, что глубоко вдохнуть становится невозможно, и от всего этого ноги подкашиваются так, что приходится хвататься за плечи, обвивать руками шею и поддаваться всецело.       Он чувствует, как Кайл трется о его бедра. Тоже возбужден, и дает это понять. Ждет чего-то в ответ.       Похотливая хищность заразительна, хитрую улыбку Стэн почти откусывает и присваивает себе, отпуская шею, скользя руками ниже, немного отстраняясь. Он оглаживает торс ладонями сверху вниз, до самого таза, опускаясь ниже одновременно с ними, и когда уже стоит на коленях, проскальзывает под край футболки, чтобы зацепить пальцами резинку пижамных штанов и утянуть за собой почти до колен.       Сверху доносится шумный выдох, когда он прижимается к паху переносицей и трется, чуть надавливая. От слышимой отдачи на первые же прикосновения приятная тяжесть на мгновение вспыхивает в нижней части живота.       Он не торопится — тоже мучительно тянет время, прижимается сквозь ткань белья, но не заходит дальше, вслушивается в нетерпеливое мычание и специально медлит. В довесок к мычанию Кайл движет бедрами навстречу, тянет к себе, зарываясь пальцами в волосы: просит. Жалуется, что и так долго ждал.       Наконец боксеры соскальзывают вслед за штанами, обнажая напряженный, пульсирующий член. Стэну кажется, что он сам ждал этого не меньше Кайла: к нему хочется прикоснуться, попробовать, узнать, насколько громким захочет и насколько тихим сможет быть Кайл.       И он пробует: кончиком языка проводит от основания вверх, чувствует, как вздрагивает рука, зарываясь глубже в его волосы. Странным образом это возбуждает не меньше, чем тихие ласки среди спальных мешков. Каждое прикосновение губами и языком он словно чувствует сам, через движение пальцев на его волосах, сокращение мышц бедер, сжатых в его ладонях, прерывистое дыхание вперемешку с тихими стонами, и всего этого хочется больше и больше.       Обхватывая губами головку, он успевает мысленно отдать должное алкоголю в крови: на рвотный рефлекс нет и намека, несмотря на непривычную заполненность рта. Опуститься до середины длины получается на удивление легко, но глубже рисковать не хочется, да и не нужно — Кайл отзывается протяжным стоном в кулак, как только его сдавливает вакуум и язык игриво проходит по уздечке, прижимаясь всей площадью. Он вынужден вжаться в стену, ноги предательски подкашиваются, и чувствовать эту возбужденную скованность заводит Стэна со страшной силой.       Ни единое слово не загрязняет пропитанный тяжелым дыханием и стонами воздух; слова не нужны, чтобы он понимал, когда действует правильно. От малейшего движения языка Кайл почти рычит, и когда Стэн подло этим пользуется — обводит кругами, зажимает головку между небом и языком и делает несколько движений вниз-вверх, — тот чуть ли не бьется головой об стену, а ноги окончательно подводят, подкашиваются, и сохранять позу удается лишь благодаря сжимающимся на них ладоням Стэна.       Стоны Кайла сносят крышу сильнее, чем дрочка несколько минут назад. Власть над чужим удовольствием опьяняет дико, и Стэн играет грязно, как это делали с ним в комнате: впивается в чувствительные точки, как только находит, и мучительно притормаживает, как только его садист начинает слишком уж наслаждаться процессом, чтобы потом напасть с новой силой и быть оглушенным стоном.       Пальцы в его волосах сжимаются в кулак, тело, оглаживаемое заскучавшими на бедрах ладонями, бьет дрожь, которую нет и мысли скрывать — сейчас это их единственный разговор, и только тело может открыто сообщать о приближающемся оргазме. Стэн слышит, но не отстраняется: продолжает двигаться, добивает до последнего, и замирает лишь когда чувствует растекающуюся по глотке горячую жидкость. Осторожно отдаляется, отвечает жестом на жест: проглатывает все до капли.       Перед ним, отклоняющимся чуть назад и садящиеся на пол, по стене вниз наконец сползает Кайл, тяжело дышит, не открывает глаза. Даже в полумраке видно, как покраснело лицо и как поблескивает от пота лоб, и это знак качества не хуже, чем проглоченная только что сперма. Стэн дает ему отдышаться, показательно вытирает влажные губы большим пальцем, ловя на себе взгляд приоткрытых украдкой глаз, и довольно ухмыляется, когда Кайл отворачивается.       Если бы этажом выше его не ждала девушка, с которой они вместе полжизни, Стэн бы подумал, что он гей. Но ведь поцеловать друга после отсоса — это не обязательно гейство, верно?..