Тихий омут

Леон понимал: если Маркус или сам Артур увидят Изабеллу в таком состоянии, виноват будет только он. Грин не пощадит ни его, ни дочь, превратив этот инцидент в очередной повод для тотального контроля. Когда лимузин заехал в подземный гараж, Леон не стал вызывать прислугу. Он придерживал спящую Изабеллу одной рукой, а другой достал телефон. Ему нужно было выиграть время и убрать сенатора с пути. Он набрал короткое, сухое сообщение Артуру, который всё еще находился в главном зале Метрополитен-музея, окруженный камерами: «Сэр, у Изабеллы начался сильный приступ мигрени из-за вспышек и духоты. Мы покинули прием через служебный вход. Я доставил её в особняк и вызвал семейного врача (формальность). Она уже приняла лекарство и спит. Просила её не беспокоить до утра. Рекомендую вам остаться на приеме до конца, чтобы не вызывать лишних вопросов у прессы своим внезапным уходом. Кеннеди». Это была идеальная ложь. Леон знал, что Артур, одержимый имиджем, выберет политический успех вместо того, чтобы мчаться проверять дочь, раз «проблема решена». Отправив сообщение, Леон убрал телефон в карман смокинга. Он посмотрел на Изабеллу: она уткнулась лбом в его плечо, её дыхание было тяжелым и неровным. — Прости, — негромко произнес Леон в тишине машины, зная, что она его не слышит. — Это не то, чего ты заслуживаешь. Он подхватил её на руки, осторожно выходя из лимузина. Ему предстояло пронести её через весь дом в её комнату так, чтобы ни одна камера и ни один дежурный охранник не заметили, что «приступ мигрени» на самом деле пахнет дешевым коктейлем и разбитым сердцем. Леон осторожно опустил Изабеллу на мягкую кушетку в её мастерской. В комнате пахло льняным маслом и персиками, но сейчас этот уютный аромат перебивался резким запахом алкоголя. Он собирался уйти, чтобы принести холодной воды и полотенце, но Изабелла вдруг судорожно вцепилась в лацканы его смокинга, не давая отстраниться. — Леон... не уходи... — пробормотала она. Её глаза были полуприкрыты, взгляд блуждал, не в силах сфокусироваться. Он попытался мягко разжать её пальцы. — Изабелла, вам нужно поспать. Отпустите. Но вместо того чтобы отпустить, она рывком притянула его к себе. В пьяном бреду у неё откуда-то взялись силы. Леон, потеряв равновесие, вынужден был упереться рукой в край кушетки прямо над её головой, чтобы не навалиться на неё всем телом. — Ты такой холодный... — шептала она, горячо дыша ему в самую шею. Прежде чем он успел что-то предпринять, она подалась вперед. Это не был нежный, осознанный поцелуй — это был порыв отчаяния, неловкий и лихорадочный. Её губы, со вкусом горького вермута и слез, коснулись его губ. Она целовала его так, словно он был единственным спасательным кругом в её тонущем мире, отчаянно и требовательно. Леон замер. В голове на мгновение вспыхнул белый шум. Он чувствовал её хрупкое, дрожащее тело под своими руками, чувствовал её тепло и ту безграничную боль, которую сам же ей причинил своими словами на балконе. На секунду — всего на одну короткую секунду — его профессиональный щит дал трещину. Ему захотелось ответить, защитить, закрыть её от всего мира. Но реальность ударила под дых. Он вспомнил, кто он, где они находятся и что ждет её в Швейцарии. Он жестко, но осторожно перехватил её запястья и отстранился. Изабелла бессильно откинулась на подушки, её дыхание сбилось. Она что-то неразборчиво пробормотала, её голова склонилась набок, и она окончательно провалилась в тяжелый, беспробудный сон. Леон стоял над ней в полумраке мастерской, тяжело дыша. На его белой рубашке остался след от её помады, а на губах — горький привкус её горя. Он медленно вытер рот тыльной стороной ладони. — Это просто работа, Кеннеди, — хрипло прошептал он самому себе, но голос предательски дрогнул. Леон не мог заставить себя уйти. Он понимал, что оставить её сейчас — значит бросить её не только в физическом плане, но и в том эмоциональном аду, в который она провалилась. Он снял смокинг, оставшись в одной белой рубашке с расстегнутым воротником, и подтянул тяжелое кожаное кресло к кушетке. Он сел напротив, в полумраке мастерской, освещаемой только далекими огнями Нью-Йорка за окном. Изабелла спала беспокойно. Она иногда вздрагивала во сне, что-то шептала, а её пальцы то и дело сжимали край покрывала. Леон сидел неподвижно, сложив руки на коленях. Его взгляд, обычно сканирующий пространство на наличие угроз, теперь был прикован только к ней. В этом хаосе красок, холстов и запаха скипидара он чувствовал себя лишним, но необходимым. Он видел, как на её щеках постепенно гаснет болезненный румянец, сменяясь бледностью. На губах всё еще жгло от её неловкого, отчаянного поцелуя. Леон понимал: завтра она может ничего не вспомнить, или, что еще хуже — вспомнить всё и сгореть от стыда. Но сейчас, в тишине ночи, он позволил себе просто быть рядом. Без дистанции. Без контракта. Он смотрел на неё и думал о том, что через несколько недель её увезут. Эти горы в Швейцарии станут её новой тюрьмой, где не будет его, не будет этого кресла и этой тишины. «Ты не должна была меня целовать, Белла», — подумал он, закрывая глаза на мгновение. — «Я — не тот, кто тебе нужен. Я — тот, кто закрывает за тобой дверь». Под утро, когда небо над городом начало окрашиваться в холодный серый цвет, Леон встал, осторожно поправил одеяло на её плечах и принес стакан воды с лимоном и таблетку аспирина, оставив их на прикроватном столике. Он вышел из комнаты в тот самый момент, когда внизу послышался шум открывающихся ворот — Сенатор вернулся домой. Леон зашел к себе, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, чувствуя, как внутри него окончательно что-то сломалось.