Ритм синусовый, чувства — встречные.

Когда мы влюбляемся,

мозг превращается в настоящую

химическую лабораторию.

Стерильная тишина операционной блока №4 обычно нарушалась лишь мерным писком мониторов и сухими короткими командами. Хван Хёнджин, чьё имя в медицинских кругах произносили либо с благоговением, либо с тихой завистью, замер над раскрытой черепной коробкой пациента. Его пальцы, длинные и изящные, двигались с пугающей точностью. В 32 года Хёнджин возглавлял отделение нейрохирургии не за красивые глаза — хотя его ледяной взгляд из-под маски заставлял медсестёр краснеть, — а за дьявольское хладнокровие.       — Зажим, — бросил он, не оборачиваясь. Вместо привычного лязга металла за спиной раздалось суетливое шуршание, а в следующую секунду операционную разрезала бодрая, до нелепого милая мелодия из какого-то аниме. «Ня-ня! Каваии-десу!» — пропел мультяшный голос из кармана нового ассистента. Рука нейрохирурга замерла в миллиметре от сосуда. Медсестра ахнула. Анестезиолог поперхнулся.       — Вон, — негромко, спокойно сказал Хёнджин. Голос был тихим, но в нём звенел металл скальпеля. За спиной тихо закрылась дверь. Ли Феликс был ходячей проблемой. В свои 20 лет он выглядел как эльф, сбежавший с рейва: россыпь веснушек, золотистые волосы (которые он едва спрятал под медицинскую шапочку) и взгляд, в котором читалось явное нежелание подчиняться правилам. Его прислали в качестве «талантливого протеже», но Хёнджин видел в нём только избалованного мальчишку, который путает медицинский центр с клубом. После операции Хёнджин нагнал его в коридоре. Феликс как раз пытался запихнуть телефон в карман широких штанов, которые он надел под халат.       — Ли Феликс, — Мужчина навис над ним, стягивая маску. — У тебя есть ровно десять секунд, чтобы объяснить, почему в моей операционной играл саундтрек для детского сада. Феликс поднял на него свои большие глаза и, вместо того чтобы извиниться, дерзко ухмыльнулся: — Это был важный звонок, доктор Хван. Из приюта для котов. И вообще, музыка снимает стресс. Вы такой напряжённый, у вас скоро морщины между бровей станут глубже, чем разрезы, которые вы делаете. Хёнджин на мгновение лишился дара речи.       — Ты… — он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Ты здесь для того, чтобы ассистировать мне, а не давать советы по косметологии. Завтра в шесть утра ты будешь драить инструменты. И если я услышу хоть один звук от твоего телефона — ты вылетишь из университета быстрее, чем успеешь что либо сказать.       Пробежавшая между врачом и ассистентом искра едва не вспыхнула на весь коридор. Месяц их совместной работы превратился в тихую войну. Феликс специально оставлял на столе Хвана розовые стикеры с напоминанием «не быть таким серьёзным, а то постареете рано». Хёнджин в ответ загружал его самой нудной бумажной работой и заставлял пересдавать анатомию сосудов мозга трижды в неделю.       — Ты бездарность, Ли Феликс, — холодно бросил Хёнджин, когда Ликс замешкался с подачей костного воска.       — А вы — бездушная машина, — парировал Феликс, не отводя взгляда. — Вы лечите мозг, но, кажется, совершенно забыли, что у людей есть ещё и сердце. Хёнджин замер. Никто и никогда не смел говорить с ним так. Он ненавидел этот дерзкий тон, ненавидел этот запах дешёвой вишнёвой жвачки, который вечно преследовал Феликса среди отдушины хлорки, и то, как этот мальчишка умудрялся видеть в нём человека, а не просто «лучшего хирурга страны». Однажды поздно вечером Хёнджин задержался в ординаторской. Голова раскалывалась. Внезапно дверь приоткрылась, и на пороге появился ассистент, на котором будто лица не было. Без своего обычного ехидства, он выглядел уставшим и странно притихшим.       — Доктор Хван? Я принёс вам чай. Настоящий, травяной. — Юноша переминался с ноги на ногу, переживал, как бы не огрести в очередной раз и не оказаться выставленным вон из помещения. Хёнджин хотел привычно съязвить, но замолчал, увидев на руках Феликса свежие царапины. — Снова приют? — уже мягче спросил он.       — Ага. Один котёнок не хотел принимать лекарство, — Феликс неловко улыбнулся и поставил кружку на стол. — Я знаю, что я вас бешу. И я знаю, что я проблемный. Но я правда хочу учиться у вас. Просто… не будьте таким ледяным. Хёнджин посмотрел на него — на этого нелепого, яркого и совершенно неуместного в его стерильном мире человека. Его рука сама собой потянулась к лицу Феликса, кончики пальцев коснулись щеки, задевая россыпь веснушек. Феликс замер, перестав дышать.       — Если ты ещё раз сорвёшь мне операцию своим рингтоном, — прошептал Хёнджин, подаваясь ближе, так что их дыхание смешалось, — я тебя уволю. Но если ты сейчас же не замолчишь и не дашь мне выпить этот чай… я, возможно, совершу профессиональное преступление.       — Какое? — шепнул Феликс, в глазах которого снова вспыхнули озорные искры.       — Влюблюсь в своего самого невыносимого ассистента. Феликс тихо рассмеялся, и этот звук в пустой больнице показался Хёнджину гораздо приятнее писка любого самого дорогого оборудования. Они расходились по домам, удовлетворённые если не началом, то концом рабочего дня. Весь вечер мысли Хёнджина не покидал несносный ассистент. Последнее, что тот представил перед сном — то самое озарённое улыбкой лицо с россыпью веснушек. Профессиональное «преступление» Хёнджина затянулось. После того вечера в ординаторской их война не прекратилась, но сменила тактику: теперь это была партизанская война заботы против холодного перфекционизма. Хёнджин по-прежнему оставался богом нейрохирургии, способным стоять у стола по десять часов, забывая о биологических потребностях. Но теперь у этого бога появился личный, крайне настырный «демон» в белом халате. Шёл восьмой час сложнейшего удаления опухоли. Хёнджин чувствовал, как затылок наливается свинцом, а зрение начинает слегка подводить — фокус плыл от напряжения.       — Ассистент Ли, — сухо позвал он. — Промой поле. Феликс подошёл ближе. Он сделал всё чётко, но вместо того, чтобы сразу отойти, он на мгновение коснулся плечом плеча Хёнджина. Это было мимолётное, почти случайное движение, но оно подействовало как электрический разряд, заставив Хёнджина выпрямить спину.       — Доктор Хван, — негромко произнёс Феликс под маской. — Ваши руки дрожат на 0,5 миллиметра. Сделайте три глубоких вдоха. Пациент подождёт тридцать секунд, пока его хирург не решит, что он всё-таки не робот.       — Ликс, не давай мне советов… — начал было Хёнджин, но Феликс перебил его, понизив голос до бархатного баса:       — Дышите, доктор Хван. Это приказ вашего… проблемного подчинённого. Мужчина на секунду прикрыл глаза и глубоко вдохнул. Запах антисептиков внезапно разбавился едва уловимым ароматом персикового крема для рук, которым пользовался Феликс. Напряжение в плечах немного спало. После операции Хёнджин, как обычно, собирался зарыться в карты пациентов. Он уже открыл ноутбук, когда обнаружил, что экран заклеен очередным стикером. На этот раз не розовым, а ярко-жёлтым. «Мозгу нужна глюкоза, а не только ваши амбиции. Жду на крыше через 5 минут. Если не придёте — я включу тот самый рингтон на всю громкость в кабинете главврача». Хёнджин устало усмехнулся, потирая переносицу.       — Наглый мальчишка.

Влюбленность может действовать

как естественное обезболивающее.

На крыше было прохладно. Феликс сидел на парапете, болтая ногами в своих неизменных кедах, которые он упрямо носил вместо положенной обуви. Рядом стояли два бумажных стаканчика с горячим кофе и бумажный пакет с булочками.       — Вы опоздали на полторы минуты, — заметил Феликс, не оборачиваясь. — Я уже собирался нагрянуть в кабинет директора.       — Ты невыносим, Ли Феликс, — Хёнджин сел рядом, чувствуя, как ночной воздух приятно холодит лицо. — Зачем ты это делаешь? Ты же знаешь, что в этой больнице все боятся даже дышать в моём присутствии. Феликс повернулся к нему. Лунный свет падал на его лицо, делая веснушки похожими на созвездия. Он протянул Хёнджину булочку, отворачиваясь к виду на вечерний Сеул и с мягкой улыбкой теребя край медицинского халата.       — Потому что они видят в вас «скальпель на ножках». А я видел, как у вас вчера дрогнули губы, когда родственники того мальчика плакали от радости. Вы пытаетесь спрятать своё сердце за слоями стерильного латекса, но оно у вас слишком громко стучит. Хёнджин взял булочку, будто впервые чувствуя её тепло. — Ты думаешь, хирургу полезно иметь сердце? Оно мешает принимать трезвые решения.       — Оно помогает не превратиться в мясника, — Феликс мягко положил свою ладонь поверх руки Хёнджина. — Вы человек, доктор Хван. У вас есть право на усталость, на плохой кофе и на то, чтобы просто посидеть на крыше с кем-то, кто не хочет от вас идеального диагноза.

Дофамин:

Создает ощущение эйфории и предвкушения.

Именно он заставляет нас постоянно

думать об объекте симпатии

и искать встречи с ним.

Через неделю Хёнджин поймал себя на том, что сам ищет глазами светлую макушку в толпе интернов. Когда на очередной пятиминутке Хёнджин устроил разнос за неправильно заполненную карту, Феликс просто подошёл к нему после собрания и молча протянул… маленькую шоколадку в обёртке с котятами.       — Это ещё что? — нахмурился Хёнджин.       — Уровень сахара в крови упал, вот вы и кусаетесь, — невозмутимо ответил Феликс. — Съешьте, и, возможно, вы перестанете выглядеть так, будто планируете захват мира. Хёнджин посмотрел на шоколадку, потом на сияющие глаза юноши. Леденящий взгляд хирурга смягчался каждый раз, когда тот смотрел на него с детской невинностью, во только чувство долга не отпускало ни на миг.       — Ты понимаешь, что я твой наставник? Я должен тебя учить.       — Вы и учите, — Феликс сделал шаг ближе, поправляя воротник халата Хёнджина. — А я учу вас. Например, тому, что жизнь — это не только операционное поле 40/40 сантиметров. Хёнджин вздохнул, сдаваясь. Он аккуратно развернул шоколадку и отломил кусочек. Сладкий вкус заставил его невольно расслабиться.       — Ладно, ассистент Ли. Твоя взяла. Но если я увижу эти наклейки с котами на моих историях болезни…       — …То вы ничего не сделаете, — закончил за него Феликс с победной улыбкой. — Потому что вам это нравится. Признайте, доктор, ваш «проблемный ассистент» — это лучшее, что случилось с вашей карьерой за последние десять лет. Хёнджин ничего не ответил. Он просто смотрел, как Феликс уходит по коридору, пританцовывая под музыку в своих наушниках, и впервые за долгое время поймал себя на мысли, что он действительно не просто хирург. Он — человек. Который, кажется, совершенно безнадёжно влюблён в эту ходячую катастрофу.

Месяц спустя «партизанская война» Ли Феликса достигла своего апогея. Теперь он не просто клеил стикеры, он буквально оккупировал пространство Хёнджина. В кабинете нейрохирурга, где раньше пахло только антисептиком и дорогим парфюмом, теперь поселился запах клубничного чая и периодически — карамельного попкорна. Хёнджин обнаружил, что его железная дисциплина дала трещину. Он ловил себя на том, что намеренно затягивает обход, чтобы дольше понаблюдать, как Феликс спорит с медсёстрами о том, какой пластырь лучше подходит пациенту — обычный или «тот, что с цветочками, потому что он лечит душу». Однажды утром Феликс ворвался в кабинет, на ходу допивая сок из пакетика. — Доктор Хван! Вы видели прогноз? Вечером будет ливень, а вы опять в своей тонкой куртке и без зонта. Я оставил вам свой запасной дождевик в шкафу. Он ярко-жёлтый, под цвет ваших будущих нервных клеток. Хёнджин, сидевший за столом, медленно поднял взгляд от снимков МРТ. — Ли Феликс, — тихо произнёс он. — Подойди сюда. Феликс замер, мгновенно насторожившись. Обычно такой тон предвещал лекцию о строении продолговатого мозга. Он медленно подошёл, готовый к защите. — Что? Я снова перепутал пробирки? Или мой рингтон опять… Хёнджин встал, обходя стол. Он был выше, и в его движениях теперь не было профессиональной холодности — только странная, непривычная мягкость. Он протянул руку и аккуратно поправил воротничок халата Феликса, который тот, как всегда, застегнул криво.       — Завтра суббота, — сказал Хёнджин, не убирая руки от его шеи. — Ты не дежуришь. И я тоже. Феликс моргнул, его дерзкая ухмылка на мгновение исчезла. — И… к чему этот урок тайм-менеджмента? — К тому, что завтра в семь вечера я заеду за тобой. Надень что-нибудь тёплое. И, Ликс… — Хёнджин чуть коснулся пальцем веснушчатого носа. — Оставь свой «утиный» дождевик дома. Я хочу показать тебе место, где не нужно спасать котят или кормить ворчливых хирургов шоколадом.

Окситоцин и вазопрессин:

Отвечают за чувство привязанности,

безопасности и нежности.

Хёнджин оказался стратегом. Он понял, что Феликса не купишь стандартными цветами или пафосными ресторанами — этот парень ценил детали. На следующий день он привёз его в небольшую частную оранжерею, которая работала только по ночам. Там, среди тропических растений под стеклянным куполом, был накрыт стол. Но вместо обычных деликатесов там стояли те самые булочки, которые любил юноша, и редкий сорт чая, который Феликс упоминал вскользь две недели назад.       — Вы… вы запомнили? — Феликс выглядел почти растерянным, глядя на стол.       — У меня хорошая память на важные вещи, — Хёнджин помог ему снять куртку. — Ты потратил месяц, напоминая мне, что я человек. Пора бы и мне напомнить тебе, что ты — не просто «проблемный подросток» и ассистент. Ты — тот, ради кого я остаюсь на ночное дежурство, а не возвращаюсь домой. Весь вечер Хёнджин вел себя непривычно. Он не критиковал, не поучал. Он слушал. Слушал рассказы Феликса про его детство, про то, как он мечтает стать педиатром, чтобы «лечить детей так, чтобы они не боялись врачей». Когда они гуляли по дорожкам оранжереи, Хёнджин внезапно остановился.       — Ли… Феликс. Посмотри на меня. Феликс обернулся, его глаза в приглушённом свете казались совсем тёмными. Хёнджин залез в карман и достал небольшую коробочку. — Это не кольцо, не пугайся, — усмехнулся он, заметив, как тот задержал дыхание. Внутри лежал серебряный значок в форме маленького анатомического сердца, инкрустированный крошечными рубинами. — Это чтобы ты помнил: моё сердце теперь не просто перекачивает кровь. Оно занято тобой. И если ты позволишь… я бы хотел продолжать за тобой ухаживать. Без приказов и выговоров. Ликс молчал несколько секунд, а потом вдруг рассмеялся — тем самым глубоким, искренним смехом, который так раздражал Хёнджина раньше и который он так полюбил теперь. Он порывисто обнял мужчину, утыкаясь носом в его плечо.       — Знаете, доктор Хван… — прошептал Феликс. — Ваше «профессиональное преступление» явно зашло слишком далеко. Но мне чертовски нравится этот диагноз. Хёнджин крепче прижал его к себе, вдыхая аромат персиков и понимая: лучшая операция в его жизни — это та, в которой он позволил Феликсу вскрыть его собственную ледяную броню.

Адреналин и норадреналин:

Вызывают ту самую физическую реакцию:

учащенное сердцебиение, потливость ладоней

и легкую дрожь.

Ночная прохлада за пределами оранжереи ударила в лицо, заставляя Феликса поежиться и плотнее закутаться в куртку. Хёнджин молча набросил ладонь ему на лопатки, направляя к припаркованному черному внедорожнику. В салоне автомобиля пахло кожей, едва уловимым антисептиком и тем самым дорогим парфюмом Хёнджина, который Феликс раньше в шутку называл «запахом высокомерия», а теперь считал самым уютным ароматом в мире. Хёнджин завел двигатель, но не спешил трогаться с места. Приборная панель мягко подсвечивала его резкие, аристократичные черты лица, делая их мягче в полумраке.       — Тебе не холодно? — спросил он, настраивая климат-контроль.       — Нет, — Феликс развернулся в кресле, подтянув одну ногу под себя. Он вертел в пальцах подаренный значок-сердце, и на его губах играла та самая лукавая улыбка, которая всегда выводила непоколебимого хирурга из равновесия. — Доктор Хван, вы сегодня подозрительно молчаливы. Неужели анализируете побочные эффекты романтического вечера? Хёнджин заглушил мотор. Внезапно наступившая тишина стала густой, почти осязаемой. Он медленно повернулся к ассистенту, положив локоть на спинку сиденья Феликса.       — Я анализирую то, как сильно мне хочется нарушить субординацию прямо сейчас, — его голос стал на октаву ниже, приобретая ту самую бархатистую глубину, от которой у Феликса по коже пробежали мурашки. Феликс перестал крутить значок. Его дерзость на мгновение испарилась, уступая место искреннему, трепетному ожиданию. — И что же вам мешает? — шепнул он, сокращая расстояние. — Этика? Устав больницы? Или то, что я всё еще ваш «проблемный подросток»?       — Ты — моя самая большая проблема, Ли Феликс, — выдохнул Хёнджин. Он больше не колебался. Его рука скользнула за затылок Феликса, запуская пальцы в золотистые волосы, и Хёнджин притянул его к себе. Поцелуй был не таким, как их отношения до этого — в нем не было колкости или борьбы за лидерство. Он был глубоким, медленным и удивительно бережным, словно Хван действительно проводил сложнейшую операцию, где ценой ошибки было чужое сердце. Феликс ответил сразу, подаваясь навстречу, его ладони легли на плечи хирурга, сминая ткань дорогого пальто. В этом тесном пространстве машины, под шум начинающегося дождя, который барабанил по крыше, всё остальное перестало существовать. Не было отделений, операций, графиков и криков в коридорах. Был только Хёнджин, который наконец-то позволил себе чувствовать, и Феликс, который научил его этому. Когда они неохотно отстранились друг от друга, Хёнджин прижался своим лбом ко лбу Феликса. Оба тяжело дышали.       — Знаешь… — Хёнджин чуть улыбнулся, не открывая глаз. — У тебя всё-таки сбито дыхание. С точки зрения медицины…       — Замолчите, доктор, — перебил его Феликс, снова притягивая за галстук для нового поцелуя. — Сегодня вы не на дежурстве. И Хёнджин, впервые за много лет, с удовольствием подчинился чужому приказу. Дождь по стеклам машины перешел в настоящий ливень, отрезая салон автомобиля от всего мира плотной водяной стеной. Хёнджин не спешил заводить мотор, его пальцы всё еще лениво перебирали светлые пряди на затылке Феликса, а взгляд был прикован к зацелованным, чуть припухшим губам юноши.       — Ликс, — негромко позвал он. Голос прозвучал непривычно хрипло, лишившись всякой профессиональной твердости. — Моя квартира в десяти минутах отсюда. И там… там гораздо теплее, чем здесь. И тише. Поедем ко мне? Это не был приказ хирурга или сухая констатация факта. В вопросе сквозила почти осязаемая уязвимость. Феликс, обычно такой острый на язык, лишь молча кивнул, накрыв ладонь Хёнджина своей. Дорога пролетела как в тумане. Квартира мужчины оказалась именно такой, какой её представлял Феликс: минималистичной, безупречно чистой, в глубоких серых и синих тонах. Но сейчас, в полумраке ночи, она не казалась холодной. Как только за ними закрылась дверь, Хёнджин прижал Феликса к ней, вновь пробуя на вкус его губы, но на этот раз — с какой-то отчаянной жаждой. Юркие пальцы Ли уже во всю расстёгивали пуговицы тёмного пальто.       — Ты уверен? — прошептал Хёнджин в перерыве между поцелуями, его руки дрожали, когда он помогал Феликсу снять промокшую куртку. — Я могу просто заварить тебе чай, если ты…       — Хёнджин, — Феликс мягко перехватил его запястья, заставляя посмотреть себе в глаза. — Хватит анализировать. Просто будь со мной. Не как мой наставник. Как мой человек. Ни на секунду не отрываясь от сладких губ ассистента, Хван вёл его по коридору, лишь изредка прижимая хрупкое тело к стенам просторного коридора и чуть сильнее сжимая тёплую ладонь в своей. В спальне горел лишь слабый ночник, отбрасывая мягкие тени на широкую постель. Когда они оказались на простынях, лишённые верхней части гардероба, Хёнджин двигался так, словно Феликс был сделан из тончайшего фарфора. Его длинные пальцы, привыкшие к скальпелю, теперь с невероятным трепетом изучали рельеф чужого тела: очерчивали линию ключиц, задерживались на изгибе талии и с особым обожанием касались каждой веснушки на плечах.       — Ты такой красивый, — выдохнул Хёнджин, покрывая шею Феликса невесомыми поцелуями. Феликс в ответ лишь судорожно вздыхал, выгибаясь навстречу этим касаниям. Его пальцы запутались в темных волосах старшего, притягивая его ближе. Оставшаяся одежда с глухими звуками хлопков летела на пол, теряясь в полумраке. Когда их тела наконец слились в едином ритме, это не было похоже на бурю — это было похоже на глубокий, обволакивающий океан. Сладкие, тихие стоны Феликса заполняли комнату, смешиваясь с прерывистым дыханием Хёнджина. Каждый толчок был наполнен не столько страстью, сколько бесконечной нежностью. Хван то и дело отстранялся лишь на мгновение, чтобы заглянуть в глаза Феликса, убедиться, что тому хорошо, поцеловать соленую от пота щёку.       — Хёнджин-ни… — прошептал Феликс, его голос дрожал от переполнявших чувств, а пальцы впились в широкие плечи хирурга. — Пожалуйста… не останавливайся… Хёнджин накрыл его ладонь своей, переплетая пальцы и прижимая их к подушке. Он чувствовал каждое движение, каждую искру, пробегавшую между ними. В этот момент в нем не осталось ничего от холодного нейрохирурга — только мужчина, который наконец-то нашел свое спасение в объятиях этого невозможного, яркого мальчика. Тишина спальни развеивалась их прерывистым дыханием и тихим шелестом простыней. Хёнджин двигался в Феликсе медленно, почти гипнотически, стараясь прочувствовать каждый миллиметр этой желанной близости. Его пальцы, привыкшие к идеальному контролю, сейчас дрожали, когда он переплетал их с пальцами Феликса, прижимая его руки к подушке.       — Ликс… — выдохнул Хёнджин, прижимаясь губами к его виску. — Тебе не больно? Скажи мне, если нужно… медленнее. Феликс в ответ лишь сильнее выгнулся в пояснице, закидывая голову назад. Его глаза были затуманены, а по лицу разлился нежный румянец.       — Заткнись, Хван… — прерывисто прошептал он, сглатывая вставший в горле ком удовольствия. — Просто… боже, не останавливайся. Ты слишком много думаешь даже сейчас. Хёнджин низко рассмеялся — этот звук вибрацией отозвался в груди Феликса. Он толкнулся глубже, заставляя младшего сорваться на высокий, по-настоящему сладкий стон.       — Я просто хочу, чтобы всё было… идеально, — пробормотал Хёнджин, покрывая поцелуями линию его челюсти. — Как в учебнике по физиологии, только… лучше.       — К черту учебники, — выдохнул Феликс, обхватывая ногами его бёдра и притягивая хирурга максимально близко. — Чувствуй меня. Просто чувствуй. Ритм ускорился. Нежность сменилась тягучей, обжигающей страстью. Хёнджин чувствовал, как внутри всё натягивается, словно струна, готовая вот-вот лопнуть. Он видел, как зрачки Феликса расширились, заполняя почти всю радужку. Чувствовал, как его короткие ноготки полоснули по спине, оставляя после себя краснеющие дорожки.       — Хёнджин… я сейчас… — Феликс зажмурился, его голос сорвался на едва слышный всхлип.       — Вместе, — выдохнул мужчина, теряя остатки своего хваленого самообладания. Последний, самый глубокий толчок принес ослепительную вспышку. Наслаждение накрыло их обоих тяжелой, горячей волной, выбивая воздух из легких. Феликс вскрикнул, пряча лицо в изгибе шеи Хёнджина, а тот лишь крепче прижал его к себе, содрогаясь в мощной разрядке. Несколько минут они просто лежали, сплетясь конечностями и пытаясь выровнять пульс. Тишину нарушал только шум дождя за окном. Хёнджин первым пришел в себя. Он приподнялся на локтях, глядя на сонного, разомлевшего Феликса, и его взгляд снова стал… профессиональным.       — Знаешь, — начал Хёнджин, поправляя сбившееся одеяло с какой-то излишней аккуратностью. — С точки зрения нейрохимии, то, что мы сейчас испытали — это массированный выброс дофамина, окситоцина и эндорфинов. Но тебе стоит обратить внимание на то, что твой пульс всё еще выше ста ударов в минуту. Это тахикардия на фоне гиперинсоляции чувств. И, кстати, судя по твоим зрачкам, парасимпатическая нервная система восстанавливается медленнее, чем должна… Феликс медленно открыл один глаз, посмотрел на серьезное лицо Хёнджина, который явно собирался прочитать полноценную лекцию о послеоперационном… точнее, послесексуальном восстановлении организма.       — Хван Хёнджин, — лениво протянул Феликс.       — …кроме того, гидратация организма сейчас критически важна, так как мы потеряли много жидкости с потом, что может привести к легкому электролитному дисбалансу… — продолжал рассуждать хирург, задумчиво изгибая бровь. Феликс не выдержал. Он резко приподнялся, схватил ближайшую подушку и с размаху припечатал её к лицу Хёнджина, прерывая поток медицинской терминологии.       — Да замолчи ты уже, зануда! — рассмеялся Феликс, наваливаясь на него сверху и удерживая подушку. — Ты только что был богом секса, а теперь снова превратился в профессора с кафедры анатомии. Верни мне моего Хёнджина, а зануду оставь в ординаторской! Хван глухо рассмеялся под подушкой, перехватил Феликса за талию и повалил обратно на матрас, нависая сверху.       — Ладно, — улыбнулся он, и в его глазах снова зажглись те самые тёплые искорки. — Лекция отменяется. Но воду ты всё равно выпьешь. Это врачебное предписание.       — Только если ты принесёшь её в постель, — дерзко подмигнул Феликс, окончательно ставя точку в этом споре.

«Бабочки в животе»: Это не метафора,

а результат оттока крови от пищеварительной системы

к мышцам под воздействием адреналина.

Хёнджин отсутствовал всего десять минут, а возвращаясь в спальню, уже балансировал с подносом, на котором стоял графин с водой, два высоких стакана и тарелка с нарезанными фруктами и тостами с мягким сыром. Восполнить силы было необходимо. Он уже успел накинуть шелковый халат, вернув себе образ безупречного хозяина дома, но, переступив порог комнаты, едва не выронил поднос. Феликс не стал искать свою одежду, откинутую в порыве страсти в неизвестном направлении. Он выудил из шкафа Хёнджина его классическую белую рубашку — ту самую, из плотного египетского хлопка, которую хирург обычно носил под строгие костюмы. На двадцатилетнем юноше она смотрелась вызывающе огромной: плечевые швы спускались до средины плеча, а полы полностью прикрывали манящие бёдра. Феликс сидел на краю кровати, скрестив ноги в позе «лотоса» и застегивая пуговицы через одну, из-за чего воротник съехал набок, обнажая ключицу с алеющим следом от недавнего поцелуя.       — Я подумал, что мои вещи слишком мокрые, — невинно произнес Феликс, встряхнув влажными от пота, золотистыми волосами. — Надеюсь, доктор Хван не выпишет мне штраф за использование личного имущества наставника? Хёнджин медленно поставил поднос на прикроватную тумбочку. Его взгляд, только что затуманенный домашней заботой, мгновенно потемнел. Вид Феликса — босого, растрепанного, облаченного в его собственную вещь, которая пахла теперь ими обоими, — подействовал сильнее любого стимулятора.       — Ликс, — голос Хёнджина прозвучал пугающе низко. — Ты понимаешь, что эта рубашка стоила мне целое состояние, но сейчас я хочу сорвать её с тебя так, будто это одноразовая медицинская маска? Феликс замер, его пальцы остановились на четвертой пуговице. Он поднял взгляд, и в его глазах вспыхнул тот самый азартный огонек, который когда-то так бесил Хёнджина в операционной.       — Оу, — протянул Феликс, медленно облизнув губы. — Кажется, у нашего великого нейрохирурга случился повторный выброс адреналина? А как же электролитный баланс? Как же отдых для сердечной мышцы? Хёнджин сократил расстояние между ними в один широкий шаг. Он схватил Феликса за талию, притягивая к себе, и заставил его запрокинуть голову.       — К черту баланс, — прошептал Хёнджин прямо в его губы. — Когда ты так на меня смотришь в моей одежде, во мне просыпается первобытный инстинкт, который не описан ни в одном медицинском справочнике. Ты невыносим.       — Я знаю, — выдохнул Феликс, запуская руки под халат Хёнджина и прижимаясь к его горячей коже. — Но признайтесь, доктор… без этой «патологии» ваша жизнь была бы смертельно скучной. Перекус остался нетронутым на тумбочке. Вода в стаканах медленно теплела, пока в спальне снова воцарился ритм, далекий от больничного покоя — ритм двух сердец, которые, вопреки всем законам логики и субординации, наконец-то нашли общий пульс. Утро в квартире Хёнджина началось не с резкого будильника, а с мягкого золотистого света, пробивающегося сквозь тяжелые шторы, и сопения Ликса где-то в районе плеча. Хван проснулся первым — многолетняя привычка вскакивать по звонку из клиники давала о себе знать, но сегодня он заставил себя остаться в постели. Феликс всё еще был в той самой смятой белой рубашке, которая за ночь задралась почти до пояса. Его веснушки в утреннем свете казались ярче, а на щеке отпечатался след от подушки. Хёнджин не удержался и коснулся губами его лба. Мягкий, почти невесомый поцелуй.       — Просыпайся, соня, — прошептал он. — Уровень кортизола в твоей крови уже должен начать расти, чтобы обеспечить пробуждение организма. Если мы пропустим завтрак, гликоген в печени начнет истощаться, что приведет к… Феликс, не открывая глаз, нащупал подушку и прицельно накрыл ею лицо Хёнджина.       — Хёнджин-ни, — пробормотал он хриплым спросонья голосом. — Если ты сейчас не выключишь в себе Википедию, я применю к тебе метод принудительной тишины. Хёнджин убрал подушку, усмехаясь. — Это какой же? Феликс резко приподнялся, навис над ним и заткнул его долгим, ленивым и очень сладким поцелуем, от которого у нейрохирурга напрочь вылетели из головы все термины. Спустя час они уже привели себя в порядок, перемещаясь на просторную, освещенную солнцем, кухню. Хёнджин, облаченный в домашние брюки, с идеальной точностью варил кофе, взвешивая зерна на кухонных весах до грамма. Феликс сидел на столешнице, болтая босыми ногами и поглощая тост с авокадо.       — Ликс-и, ты слишком быстро жуешь, — заметил Хёнджин, не отрываясь от процесса. — Амилаза слюны не успевает должным образом расщепить сложные углеводы. Это создает избыточную нагрузку на твой желудочно-кишечный тракт и может вызвать легкий дискомфорт в эпигастральной области. К тому же, положение «сидя на твердой поверхности» пережимает… Феликс резво спрыгнул со столешницы, подошёл к нему вплотную и засунул в рот Хёнджину кусок своего тоста.       — Жуй, — скомандовал он. — И наслаждайся вкусом, а не процессом ферментации. Ты сегодня не в белом халате, Хван. Ты сегодня просто обычный человек, который чертовски красиво варит кофе. Расслабь свою префронтальную кору, или что там у тебя отвечает за занудство. Хёнджин послушно прожевал, чувствуя вкус спелого авокадо и острой паприки. — Моя кора говорит мне, что ты — самый недисциплинированный ассистент в истории медицины.       — Зато самый любимый, — Феликс обхватил его за шею, притягивая для короткого поцелуя в кончик носа. Весь оставшийся день прошёл в уютном хаосе. Они валялись на диване, смотря какой-то сериал, который Феликс выбрал специально, чтобы подразнить Хёнджина — медицинскую драму с кучей ошибок.       — Боже мой, Ликс, посмотри на это! — Хёнджин едва не подпрыгнул на месте. — Они держат зажим неправильно! А этот дефибриллятор? У пациента асистолия, при ней не бьют током, это же база! Это биологически неграмотно, это… Феликс просто перекатился на него, укладываясь головой на грудь хирурга и закрывая ему рот ладонью. — Доктор Хван, пациент, то есть я, страдает от острой недостаточности внимания. Единственное лекарство — молчаливые обнимашки в течение тридцати минут. Рецепт выписан, обжалованию не подлежит. Хёнджин замолчал, чувствуя тепло тела Феликса и то, как его собственное сердце замедляет ритм, подстраиваясь под спокойное дыхание юноши. Он обнял его, зарываясь носом в светлые волосы.       — Знаешь… — тихо произнес Хван через какое-то время. — Статистика показывает, что такие дни снижают риск инфаркта на пятнадцать процентов. Феликс только вздохнул, не убирая ладонь от его губ. — Хёнджин?       — Молчу.       — Вот и умница. Это было их идеальное утро — смесь из латинских терминов, запаха кофе и бесконечной нежности, которую больше не нужно было прятать за стерильными масками. День оказался скоротечным, и вот солнце уже пряталось за горизонт. Вечер воскресенья неумолимо подкрадывался к панорамным окнам квартиры, окрашивая серые стены в глубокий индиго. Идиллия выходного начала давать трещину, когда Феликс, обнаружив, что его вещи, любезно постиранные и вывешенные на сушилку, окончательно высохли, начал методично собирать рюкзак.       — Так, — Феликс застегнул молнию, перекидывая лямку через плечо. На нем всё еще была футболка Хёнджина, которая смотрелась на нем как платье, но взгляд стал по-деловому сосредоточенным. — Мне нужно домой, сложить на работу свежую форму и покормить кота. Завтра понедельник, Хван. Пятиминутка в 7:30, и если я опоздаю, мой наставник снова превратится в ледяную статую. Хёнджин, сидевший в кресле с планшетом, даже не поднял взгляда от истории болезни завтрашнего пациента, но его пальцы на мгновение замерли на экране.       — Ликс, — негромко произнес он, и в этом голосе снова прорезались те самые властные нотки, которые Феликс слышал в операционной. — Твой кот, насколько я помню по твоим же рассказам, находится на автокормушке, которую ты с гордостью демонстрировал мне на прошлой неделе. А твоя форма… Хёнджин наконец отложил планшет и встал. Он подошел к Феликсу, мягко, но решительно перехватывая его за талию и притягивая к себе вместе с рюкзаком. — У меня в гардеробной три новых комплекта хирургички моего размера. Если затянуть завязки на брюках и закатать рукава, ты будешь выглядеть в них вполне приемлемо. А с точки зрения логистики, — Хёнджин коснулся губами его виска, — тратить сорок минут на поездку в твой район — это нерациональное использование ресурсов сна. Дефицит отдыха приведет к снижению когнитивных функций и замедлению реакции во время ассистирования. Ты не едешь домой. Феликс попытался высвободиться, хотя делал это крайне лениво. — Опять ты за своё? «Дефицит ресурсов», «рациональное использование»… Хёнджин, ты не можешь просто удерживать своего ассистента в заложниках! Это нарушение трудового кодекса и, возможно, параграфа о похищении людей. — Я не похищаю тебя, — Хёнджин развернул его к себе, заставляя смотреть в глаза. — Я провожу профилактику профессионального выгорания. И, честно говоря, я просто не хочу просыпаться в пустой постели. Феликс замер. Прямолинейность Хёнджина всегда била в цель точнее любого скальпеля. Он вздохнул, роняя рюкзак на пол. — Ты невыносимый собственник, доктор Хван.       — Я нейрохирург, — парировал мужчина, снова утыкаясь носом в его шею. — Мы привыкли полностью контролировать объект своего внимания.

Расширение зрачков: При взгляде на любимого человека

зрачки расширяются бесконтрольно — это

признак сильного возбуждения нервной системы.

Утро началось в 6:00. В ванной комнате царил вполне контролируемый хаос: Хёнджин идеально выбривал подбородок, глядя в зеркало с хирургической сосредоточенностью, а Феликс рядом пытался пригладить свои вечно взлохмаченные волосы, параллельно чистя зубы.       — Ликс, ты используешь слишком много пасты, — заметил Хёнджин, поправляя галстук. — Избыток фтора при проглатывании может привести к… Феликс просто ткнул его локтем под ребра, переходя на серьёзный тон. — Брей свою щетину молча, Хван. Мы опаздываем. Когда они, при полном параде, вышли к машине, утро встретило их бодрящей прохладой. Хёнджин открыл пассажирскую дверь, галантно пропуская Феликса вперед. В салоне внедорожника снова воцарилась та рабочая атмосфера, которая была между ними месяц назад, но с одним важным отличием. Пока они ехали по ещё свободным дорогам, Хёнджин одной рукой уверенно держал руль, а вторую положил на колено Феликса.       — Значит так, — начал Хёнджин, когда здание больницы показалось на горизонте. — В клинике мы — коллеги. Никаких «Хёнджин-ни», никаких кошачьих наклеек на моих папках и, ради бога, Ликс… смени этот рингтон. Сегодня комиссия из министерства. Феликс хитро прищурился, накрывая ладонь Хёнджина своей. — Слушаюсь, доктор Хван. Но помните: если вы начнёте слишком сильно орать на интернов, я могу случайно напомнить вам про розовые стикеры прямо при комиссии. Хёнджин коротко рассмеялся, паркуя машину на своем законном месте. Перед тем как выйти, он на секунду перехватил руку Феликса и быстро поцеловал его ладонь.       — Иди первый. Я зайду через пять минут. Не хочу, чтобы сплетни в ординаторской мешали тебе сосредоточиться на операции. Феликс кивнул, поправляя под курткой воротник огромной для него синей формы Хёнджина, и выскочил из машины. Хёнджин смотрел ему вслед, поправляя зеркало заднего вида. На его лице играла едва заметная улыбка, которую он тут же стер, надевая привычную маску ледяного профессионала. Понедельник официально начался. Но теперь у этого понедельника был привкус персика и веснушек, спрятанных под стерильной маской. Операционный день выдался изматывающим. Пятичасовая резекция аденомы гипофиза требовала от Хёнджина предельной концентрации, а от Феликса — железной выдержки. В операционной они были идеальным механизмом: сухие команды, точные движения, ледяная вежливость. Никто из коллег и не подозревал, что под широкими завязками хирургического халата Феликса скрывается та самая кожа, которую Хёнджин покрывал поцелуями всего несколько часов назад. Как только последняя повязка была наложена, а пациент переведен в реанимацию, Хёнджин коротким кивком указал Феликсу на свой кабинет.       — Ассистент Ли, зайдите для разбора ошибок по протоколу, — бросил он через плечо, направляясь к дверям с табличкой «Заведующий отделением». Медсестры проводили Феликса сочувствующими взглядами: «Опять Хван будет его отчитывать». Едва дверь кабинета захлопнулась, Хёнджин одним резким движением опустил тяжелые жалюзи. Металлические пластины с негромким лязгом перекрыли свет вечернего города и любопытные взгляды из окон корпуса напротив. Кабинет погрузился в интимный полумрак, разбавляемый лишь светом негатоскопа, на котором всё ещё светились снимки МРТ. Хёнджин сорвал с себя маску, швырнув её на стол, и рывком притянул Феликса к себе, впечатывая его спиной в прохладную поверхность закрытой двери.       — Пять часов, Ликс-и… — выдохнул он в самые губы юноши. — Пять часов я видел только твои глаза над маской и думал о том, как сильно я хочу сорвать с тебя эту форму прямо на глазах у анестезиолога. Феликс прерывисто вздохнул, его пальцы вцепились в лацканы халата Хёнджина. — Доктор Хван… вы же сами говорили про профессиональную этику. Ваша «префронтальная кора» внезапно дала сбой?       — Она капитулировала в тот момент, когда ты подал мне зажим и случайно коснулся моих пальцев, — Хёнджин зарылся носом в изгиб шеи Феликса, жадно вдыхая его запах, который теперь смешался с запахом талька и антисептиков. — Ты был великолепен сегодня. Ни одной ошибки. Феликс тихо рассмеялся, запрокидывая голову и открывая шею для жадных поцелуев. — Значит, разбора полетов не будет? Никаких лекций о том, что я держу аспиратор под неправильным углом? Хёнджин поднял голову, его взгляд был тёмным и тяжёлым от желания. Он медленно провел ладонью по груди Феликса, чувствуя, как часто бьется его сердце под тонкой тканью.       — Единственная лекция, которую я хочу прочитать сейчас, — это лекция о том, как быстро наступает сенсорная депривация, когда я не чувствую твоего вкуса, — прошептал Хёнджин, снова накрывая губы Феликса своими. Этот поцелуй был требовательным и горячим, полным того напряжения, которое они копили весь рабочий день. В тишине кабинета были слышны только их сбивчивое дыхание и шорох одежды. Хёнджин подхватил Феликса под бёдра, усаживая его на край своего массивного дубового стола, прямо между стопок отчётов и историй болезни.       — Хёнджин… — выдохнул Феликс, обхватывая его ногами за талию и притягивая ближе. — А если кто-то зайдет? Вдруг главврач…       — Дверь заперта, — отрезал Хёнджин, его руки уже уверенно расстегивали верхние пуговицы формы Феликса. — И сейчас мне абсолютно плевать на статистику выживаемости и бюджет отделения. Сейчас в этом здании существуешь только ты. За окном, за плотными жалюзи, продолжалась жизнь огромной больницы: пищали мониторы, бегали интерны, хлопали двери. Но здесь, в этом маленьком островке полумрака, время остановилось. Хёнджин снова был просто человеком, который до боли в пальцах нуждался в своем «проблемном подростке», а Феликс — тем, кто наконец-то научил великого хирурга не только лечить чужие жизни, но и по-настоящему ценить свою. Хёнджин смахнул со стола стопку отчётов, и тяжёлые папки с глухим стуком упали на ворс ковра, освобождая больше места для Феликса. В полумраке кабинета, освещённом лишь синеватым сиянием МРТ-снимков на стене, глаза хирурга были как два тёмных обрыва в бездну.       — Доктор Хван, — выдохнул Феликс, когда прохладная поверхность дерева коснулась его бёдер, — это крайне непрофессионально. Что бы вы сказали мне, если бы застукали меня так в ординаторской? Хёнджин навис над ним, упираясь руками в стол по обе стороны от юноши. Его дыхание обжигало губы Феликса. — Я бы сказал, Ликс, что у твоего наставника острый приступ гипоксии, — прошептал Хёнджин, его пальцы уже уверенно развязывали шнурок на штанах хирургической формы Феликса. — И единственный способ восстановить парциальное давление кислорода — это почувствовать тебя. Каждую твою клетку. Он рывком стянул с Феликса одежду, оставляя его полностью обнаженным под светом негатоскопа. Тело юноши казалось высеченным из мрамора, а россыпь веснушек на плечах — созвездиями в этой стерильной ночи. Хёнджин сбросил свой халат, оставаясь в одной рубашке с расстегнутым воротником и закатанными рукавами.       — Боже, — выдохнул Феликс, обхватывая ногами талию Хёнджина и притягивая его вплотную к себе. Кожа к коже. — Ты такой горячий. У тебя… тахикардия, доктор?       — Это не тахикардия, — Хёнджин вошёл в него одним резким, уверенным движением, заставляя Феликса вскрикнуть в ладонь, вовремя прикрывшую рот, и вцепиться пальцами в его плечи. — Это критический сбой системы самообладания. Феликс закинул голову назад, его приглушённые стоны заполнили пространство между книжными полками и стеллажами с многочисленными дипломами. Хёнджин двигался в нём с той же пугающей точностью, с которой оперировал утром, но теперь в его движениях была первобытная страсть.       — Хёнджин… — сорвалось с губ Феликса вместе с судорожным вздохом. — Сильнее… Пожалуйста…       — Называй меня по имени, — потребовал хирург, вжимаясь лбом в лоб юноши. — Здесь нет должностей. Только ты и я. Скажи это.       — Хёнджин… — выдохнул Феликс, его пальцы судорожно сжали ткань расстегнутой рубашки на спине хирурга. — Хёнджин-ни… Ты… ты сводишь меня с ума. Это… это лучше любой анестезии. Хёнджин зарылся лицом в его золотистые волосы, чувствуя, как внутри тело скручивает приятным спазмом. Ритм стал рваным, неистовым. Стол под ними тихо скрипнул, когда Хёнджин ускорился, доводя их обоих до критической точки.       — Ты — моя самая удачная операция, Ликс, — прохрипел Хёнджин, чувствуя, как удовольствие горячей волной разливается по венам. — Я вскрыл свою броню… но в итоге… ты вырезал мне сердце.       — И я точно не верну его обратно, — прошептал Феликс, содрогаясь в объятиях старшего, когда волна наслаждения обрушилась на них, выбивая из реальности. В кабинете снова стало тихо, если не считать их тяжелого, сбивчивого дыхания. Хёнджин не отстранялся, продолжая обнимать Феликса, словно боясь, что тот исчезнет, как только зажжётся свет.       — К слову, — спустя пару минут подал голос Феликс, хотя тот всё ещё дрожал. — Согласно статистике, которую ты так любишь… уровень стресса в этом кабинете только что упал до нуля. Хёнджин тихо рассмеялся, целуя его в кончик носа. — С точки зрения эндокринологии, Ли Феликс, ты — ходячая биологическая угроза моей карьере. Но я готов рискнуть дипломом ради ещё одного такого «обследования». — Только если ты пообещаешь завтра на пятиминутке не смотреть на меня так, будто хочешь препарировать, — Феликс хитро улыбнулся, смахивая фантомные пылинки с медицинской рубашки Хёнджина. — Постараюсь, — пообещал хирург, — но не гарантирую. Слишком сложно сохранять лицо, когда знаешь, как сладко ты звучишь, когда называешь меня по имени. Последующие полчаса в кабинете прошли в ленивом, тягучем спокойствии. Хёнджин, вопреки своей привычке немедленно приводить всё в идеальный порядок, не спешил вставать. Он сидел на краю стола, притягивая к себе Феликса, который всё еще кутался в его огромный лабораторный халат, смешно подвернув рукава.       — Знаешь, Ликс, — Хёнджин задумчиво перебирал светлые пряди на затылке парня, — с точки зрения эргономики, этот стол совершенно не предназначен для… клинических испытаний такого рода. Моя поясница завтра скажет мне «спасибо» в виде спазма длиннейших мышц спины. Феликс, допивавший остатки остывшего кофе из кружки Хёнджина, едва не поперхнулся от смеха.       — Опять? Хван, мы только что нарушили как минимум пять пунктов больничного устава, а ты беспокоишься о своих мышцах? Тебе нужно прописать курс «неуставного поведения» трижды в день перед едой.       — Я просто констатирую факты, — Хёнджин мягко забрал у него кружку и поставил её на стол, прямо на папку с годовым отчетом. — И факт номер два: нам нужно уходить, пока охрана не начала обход. Если нас застукают здесь в таком виде, мне придется объяснять главврачу, что это был инновационный метод реанимации ассистента.       — Скажешь, что проводил искусственное дыхание, — фыркнул Феликс, спрыгивая со стола и начиная искать свои разбросанные вещи. — Очень долгое. И очень глубокое. Они вышли из корпуса через служебный вход, когда больничный двор уже залил холодный свет ртутных ламп. Хёнджин шёл своей привычной, быстрой походкой, но теперь он то и дело замедлялся, чтобы Феликс, который засыпал на ходу, не отставал.       — Послушай, — Хёнджин остановился у машины, открывая дверь. — Твоя реакция на раздражители сегодня снижена на сорок процентов. Ты едва не врезался в стойку регистрации. Это прямое следствие деплеции гликогена и общего переутомления. Феликс остановился, прислонившись лбом к прохладному стеклу автомобиля, и сонно улыбнулся: — Хёнджин-ни, если ты сейчас скажешь, что мне нужно лечь спать ровно в 22:00, чтобы мелатонин выработался в правильной пропорции… я тебя укушу. Серьёзно.       — Я хотел сказать, — Хёнджин подошёл вплотную, закрывая его собой от ветра, — что сегодня ты спишь у меня. Никаких дискуссий. Твой кот переживет ещё одну ночь с автокормушкой, а мне нужно лично мониторить твоё состояние. Мало ли какие осложнения могут возникнуть после… нашей консультации.       — Осложнения? — Феликс приоткрыл один глаз, хитро глядя на хирурга. — И какие же?       — Например, острый приступ нежности, — Хёнджин быстро, почти воровато поцеловал его в кончик носа, прежде чем усадить в салон. — Который, как известно, лечится только длительным тактильным контактом. Дорога до дома Хвана сопровождалась очередными нудными монологами хирурга и цоканьем языка ассистента, когда тот в очередной раз пытался прервать бесконечный поток информации. Когда они переступили порог квартиры, Хёнджин первым делом отправил Феликса в душ, а сам на мгновение задержался в гостиной. Он посмотрел на свое отражение в зеркале: галстук чуть сбит, волосы растрепаны, а в глазах — то, чего коллеги никогда бы не узнали. Там больше не было льда. Спустя пятнадцать минут он вошёл в спальню. Феликс уже лежал под тяжелым одеялом, практически утонув в нем. На нём снова была та самая белая рубашка Хёнджина, которую он, кажется, окончательно приватизировал.       — Хёнджин, — ласково позвал Феликс, когда старший лёг рядом. — Ты ведь понимаешь, что завтра в 7:30 на пятиминутке ты снова начнёшь меня отчитывать за то, что я не выучил классификацию опухолей по системе TNM? Хёнджин притянул его к себе, позволяя Феликсу устроить голову на своем плече. — Разумеется. Твои знания в области онкоморфологии всё еще оставляют желать лучшего, Ли Феликс. И как твой наставник, я обязан требовать от тебя максимума. Феликс тяжело вздохнул, закрывая глаза. — Душнила. Невероятный, профессиональный душнила.       — Но, — Хёнджин поцеловал его в макушку, вдыхая запах своего шампуня от его волос, — как твой… близкий человек, я обещаю, что после пятиминутки в моем кармане всегда будет лежать шоколадка для одного вредного ассистента. Для поддержания того самого электролитного баланса.       — И наклейка с котом? — пробормотал Феликс уже почти во сне. Хёнджин улыбнулся в темноту, чувствуя, как его собственное сердце бьётся ровно и спокойно. — И наклейка с котом. Сладких снов, катастрофа моя. За окном шумел ночной город, где-то в клинике спасали жизни, а здесь, в тишине спальни, лучший нейрохирург страны наконец-то нашел свой идеальный диагноз. И это была любовь — единственная болезнь, которую он не собирался лечить.