АКТ 1. Глава 6. Неожиданный союзник.
18 апреля 2026 г., 09:17
Тишина в доме была странной — не той, которая бывает глубокой ночью, а той, которая предшествует буре. Эллен почувствовала это сразу, как только переступила порог. Где-то в прихожей горел тусклый свет, пахло чужими духами — приторно-сладкими, слишком дорогими для этого дома. Она скинула кеды и сделала шаг вперёд, но тут же наткнулась на Го.
Он стоял в проходе, загораживая путь в зал, и его лицо было напряжённым — не злым, а скорее уставшим. Как у человека, который уже всё предвидел, но ничего не может изменить. Он взял Эллен за плечи — мягко, почти по-отечески, и посмотрел ей прямо в глаза.
— Не переживай, — сказал он тихо, и в его голосе не было обычной лёгкости. — Что бы ни случилось — не бойся. Ты здесь не одна.
Эллен ничего не поняла. Она хотела спросить, что происходит, но Го уже убрал руки и отошёл в сторону, пропуская её в зал.
И там она увидела их.
Отец сидел на краю дивана, ссутулившись, сжав руки в замок между коленями. Его лицо было бледным, глаза красными — то ли от недосыпа, то ли от слёз. Рядом с ним, в кресле, развалилась Эмилия.
Она была одета, как всегда, на грани вульгарности — короткое чёрное платье с глубоким вырезом, открывающее плечи и ключицы, туфли на шпильках, которые она даже не сняла. Её длинные русые волосы с белыми прядями были завиты в дорогую, сложную укладку — локоны падали на спину, блестя в тусклом свете люстры. Макияж был безупречным — стрелки, тени, накрашенные губы. Она выглядела так, будто только что вернулась со светского мероприятия, а не из зала суда, где ей дали два года условно.
Эмилия заметила Эллен первой. Её губы растянулись в улыбке — холодной, хищной, почти торжествующей.
— О, а вот и наша блудная сестрёнка, — протянула она, откидываясь на спинку кресла. — Где ты шлялась, Сара? Или тебя теперь называть Эллен? Я так и не поняла.
— А тебе какая разница? — ответила Эллен, не двигаясь с места. Её голос был ровным, но внутри всё кипело. — Ты здесь что забыла?
— Дом, милый дом, — Эмилия развела руками, изображая радушие. — Папочка пригласил меня пожить. Сказал, что мы семья и должны держаться вместе. Правда, пап?
Она посмотрела на Евгения, и тот кивнул — мелко, неуверенно, как механическая кукла, у которой сломали пружину.
— Мы… мы решили, что так будет лучше, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Эмилия — твоя сестра. Мы должны…
— Что мы должны? — перебила Эллен, и её голос стал холоднее. — Сделать вид, что ничего не случилось? Что она не стояла и не смотрела, как Мелания меня избивала? Что она не участвовала в разбое?
— Я получила срок, — огрызнулась Эмилия, теряя улыбку. — Условный. Но всё равно — я отсижу своё, даже если не в тюрьме. Я достаточно наказана.
— Ты? — Эллен рассмеялась — горько, надрывно. — Ты не наказана, Эмилия. Тебе просто не повезло. Как и всегда. Ты никогда не несешь ответственности за свои поступки. Всегда кто-то виноват — мама, папа, я, этот мир. Но только не ты.
Эмилия встала с кресла — медленно, как кошка перед прыжком. Туфли цокнули по полу, и в тишине этот звук показался оглушительным.
— А ты, значит, всегда права? — прошипела она, приближаясь. — Ты, маленькая выскочка, которая приползла к нам из детского дома и сделала вид, что имеет право голоса? Ты вообще никто, Сара. Никто. Ты даже не Батори.
— Слава богу, — ответила Эллен, не отступая. — Потому что Батори — это проклятие. И ты — лучшее тому доказательство.
— Девочки, — вмешался Евгений, поднимаясь с дивана. — Пожалуйста, не надо. Мы же семья…
— Заткнись, — сказали сёстры одновременно. И посмотрели друг на друга с такой ненавистью, что воздух между ними, казалось, заискрился.
Эмилия сделала ещё шаг. Теперь она стояла вплотную к Эллен, и её духи — приторные, тяжёлые — ударили в нос, вызывая тошноту.
— Ты думаешь, я хочу здесь жить? — сказала она тихо, зло. — Я хочу жить в своём доме, со своей комнатой, со своей жизнью. Но мама в психушке, дед в тюрьме, бабушка в морге, а отец… — она кивнула на Евгения, который снова сел и сжался в комок, — отец предпочёл вампирить у своего любовника, чем нормально работать и содержать семью.
— Не смей, — рыкнула Эллен. — Не смей говорить о нё…
— А что о нём говорить? — перебила Эмилия, повышая голос. — Он тряпка. Всегда им был. Он не защитил ни тебя, ни меня, ни маму. Он просто смотрел и молчал. И сейчас молчит. — она развернулась к Евгению. — Скажи, папочка, ты вообще умеешь говорить? Или только языком гея работать?
Евгений побледнел ещё сильнее. Его губы задрожали, но он не произнёс ни слова.
— А ну хватит! — Го появился в дверях зала, и его голос прозвучал твёрже, чем когда-либо. — Ты в моём доме, Эмилия. И пока ты здесь — ты будешь уважать и его хозяина, и его гостей.
Эмилия скривилась, но замолчала. Она ещё не знала Го достаточно хорошо, чтобы перечить ему в открытую. Но её глаза — злые, блестящие — говорили за неё: «Это ненадолго».
Эллен сжала кулаки. Она чувствовала, как внутри поднимается волна такой ярости, какой не испытывала даже к Коу. Эмилия была не просто чужой. Она была напоминанием о том, от чего Эллен пыталась сбежать. О той жизни, где боль была нормой, где любовь была оружием, где семья была клеткой.
— Ты не останешься, — сказала Эллен, глядя на сестру в упор. — Я сделаю всё, чтобы ты ушла.
— О, я уверена, — усмехнулась Эмилия, возвращаясь в кресло и закидывая ногу на ногу. — Ты ведь у нас борец за справедливость. Только вот правда на моей стороне, сестрёнка. Я — плоть от плоти этой семьи. А ты — всего лишь приёмыш, которого взяли из жалости.
Эллен сделала шаг вперёд, и в её глазах вспыхнуло то самое холодное пламя, которое пугало даже тех, кто не боялся ничего.
— Повтори, — сказала она тихо. — И ты узнаешь, почему в восьмилетнем возрасте меня называли «маленькая смерть».
Эмилия на секунду замерла. В её глазах мелькнул страх — быстрый, как вспышка. Но она быстро взяла себя в руки.
— Угрожаешь? — усмехнулась она, но в голосе уже не было прежней уверенности.
— Предупреждаю, — ответила Эллен. — Это разные вещи.
Повисла тишина. Го стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на Эмилию так, будто видел её насквозь. Евгений сидел, уставившись в пол, и его плечи тряслись — то ли от беззвучных рыданий, то ли от бессилия. Эмилия и Эллен сверлили друг друга взглядами, и казалось, ещё секунда — и они вцепятся друг другу в волосы.
Но этого не произошло.
— Я устала, — сказала наконец Эллен, разворачиваясь. — Я не буду с тобой драться. Не здесь. Не сегодня.
— Испугалась? — бросила ей вслед Эмилия.
— Нет, — ответила Эллен, не оборачиваясь. — Просто ты не стоишь того, чтобы я пачкала об тебя руки.
Она вышла из зала и направилась в свою комнату, чувствуя спиной взгляд сестры — тяжёлый, злой, ненавидящий. Но где-то в глубине души Эллен знала: это только начало. Эмилия не уйдёт. Она будет грызть, царапаться, отравлять жизнь. И Эллен придётся защищать не только себя, но и Рео.
Она закрыла дверь и прислонилась к ней лбом, прикрывая глаза.
— Ну вот, — прошептала она в пустоту. — Я и не скучала, семья.
Утро пришло серое, сквозь неплотные шторы пробивался мутный свет, и в комнате пахло сном и покоем. Рео спал, свернувшись калачиком на широкой кровати, его рыжая макушка уютно лежала на подушке, а веснушчатое лицо во сне казалось совсем детским — беззащитным и чистым. Эллен лежала рядом, обнимая брата одной рукой, и слушала его ровное дыхание. Они спали вместе уже несколько ночей — после того, как Эмилия появилась в доме, Эллен не могла оставлять Рео одного. Ей было спокойнее, когда он рядом. И ему — тоже.
Сегодня был выходной. Никуда не надо было спешить, и Эллен могла бы позволить себе поваляться в постели ещё пару часов, но привычка вставать рано взяла своё. Кроме того, она хотела пробраться на кухню, пока дом ещё спал — чтобы выпить кофе в тишине, без колких взглядов Коу, без приторных улыбок Эмилии, без неловкого молчания отца.
Она осторожно высвободилась из-под руки Рео, поправила сползшую лямку майки — старой, выцветшей, с забавным принтом, который она привезла из России — и натянула поверх тёплую толстовку с капюшоном. Волосы были собраны в небрежный пучок на макушке, несколько тёмно-бордовых прядей выбились и падали на лицо. Шорты — домашние, мягкие, с потёртыми краями — открывали бледные, худые ноги. Она выглядела уставшей, но спокойной.
На кухне горел тусклый свет — только подсветка над вытяжкой, выхватывающая из темноты глянец столешницы и очертания фигур. Эллен замерла на пороге.
Коу стоял у окна.
Он был в одной футболке — чёрной, облегающей, с длинными рукавами, которые он закатал до локтя — и домашних штанах. Его волосы — чёрные, как смоль, — были взлохмачены, будто он не спал всю ночь, а может, и не ложился. В одной руке он держал сигарету — тонкую, белую, почти незаметную в полумраке. Другой рукой он яростно ударял по подоконнику, и каждый удар отдавался глухим, злым звуком. Окно было распахнуто настежь, и холодный утренний воздух врывался в кухню, смешиваясь с запахом табака.
Он не слышал, как она вошла. Или делал вид, что не слышит.
Эллен удивилась. Она привыкла видеть Коу расслабленным, ленивым, почти сонным — с его вечной полуулыбкой и похотливым взглядом. Но сейчас он был другим. Злым. Раздражённым. По-настоящему злым — не театрально, не для того, чтобы её задеть. И это было так неожиданно, что Эллен вдруг захотелось заговорить первой.
— Ты куришь? — спросила она, входя на кухню.
Коу резко обернулся. Его глаза — тёмные, почти чёрные — сверкнули в полумраке. Он не улыбнулся. Не съязвил. Просто посмотрел на неё так, будто видел впервые, и отвернулся обратно к окну.
— А ты наблюдательная, — бросил он, затягиваясь. — Давно проснулась?
— Только что. — Эллен подошла к чайнику, налила воду и поставила на плиту. — Ты чего такой взъерошенный? Не выспался?
Коу усмехнулся — коротко, без обычной насмешки.
— Не выспался, — повторил он, как эхо. — Можно и так сказать.
Он затушил сигарету о подоконник, не глядя, и отбросил окурок в окно. Руки его дрожали — мелко, нервно. Эллен заметила это, когда он снова ударил кулаком по подоконнику — на этот раз тише, будто выдохшись.
— Слушай, — сказала она, не оборачиваясь. — Если ты будешь долбить по подоконнику, его хозяин с нас потом три шкуры спустит. И я не хочу в этом участвовать.
— Не бойся, — огрызнулся Коу. — Я заплачу.
— Из чего? — Эллен повернулась к нему, скрестив руки на груди. — У тебя есть работа?
Он зыркнул на неё — зло, по-настоящему зло — и вдруг выдохнул, отворачиваясь.
— Твоя сестра, — сказал он глухо. — Она… — он замолчал, подбирая слова. — Она невыносима.
Эллен не удержалась от усмешки.
— Эмилия? Ты про ту, которая спит на диване в зале?
— А есть ещё какая-то другая? — Коу провёл рукой по волосам, взлохмачивая их ещё сильнее. — Она всю ночь говорила по телефону. Всю ночь, Эллен! Я хотел спать, а она ржала, как лошадь, и обсуждала какую-то хрень с подружками. А когда я попросил её заткнуться, она сказала, что я никто и что вообще я не мужчина, раз сплю на диване, а не в своей постели.
Эллен подняла бровь.
— И ты обиделся?
— Я не обиделся, — рявкнул Коу. — Я взбешён. Она пришла в мой дом — в дом моего отца, между прочим, — и указывает мне, что делать. Ты бы видела её лицо, когда она сказала, что я «не дотягиваю до её уровня». Она, которая два года условно получила за разбой! А я — я вообще не при делах!
Эллен слушала, и впервые за долгое время ей не хотелось спорить с Коу. Потому что Эмилия действительно была невыносима. И если даже этот самодовольный, похотливый тип, который обычно находил общий язык с кем угодно, не выдержал её за одну ночь — значит, дело серьёзно.
— Она всегда такой была, — сказала Эллен, поворачиваясь к закипевшему чайнику. — Эмилия считает, что мир вращается вокруг неё. И если кто-то не согласен — тот идиот.
— И как ты с ней жила? — спросил Коу, и в его голосе вдруг появилось что-то похожее на искреннее любопытство.
— Никак, — ответила Эллен, заваривая кофе. — Я старалась не попадаться ей на глаза. И не разговаривать. Потому что каждый разговор — это драка.
— Она тебя била?
Эллен помолчала. Потом сказала:
— Не сильнее, чем мать. Но у неё было другое оружие. Слова. Она умела делать больно словами.
Коу не ответил. Он смотрел в окно, на серое утро, и его плечи постепенно расслаблялись. Эллен протянула ему чашку с кофе — чёрный, без сахара, такой, как она пила сама.
— Держи.
Он взял чашку, удивившись, но ничего не сказал.
— Ты не похожа на свою сестру, — произнёс он наконец, не глядя на неё.
— Это комплимент? — усмехнулась Эллен, присаживаясь на край стола.
— Это наблюдение, — ответил Коу, делая глоток. — Ты… другая.
— Я знаю.
— Не зазнавайся.
— А кто зазнаётся?
Они замолчали. Коу допил кофе, поставил чашку на подоконник и уставился в окно. Эллен смотрела на него — уставшего, взлохмаченного, без его обычной маски самодовольства. И вдруг поняла, что он просто парень. Не монстр. Не враг. Просто парень, которого достала её сестра.
— Послушай, — сказала она, спрыгивая со стола. — Эмилия — это не навсегда. Она поживёт немного и уйдёт. У неё есть свои дела, свои друзья, свои… развлечения. Она не будет сидеть здесь вечно.
— А если будет? — Коу повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то неуверенное. — Если она решит, что здесь ей лучше?
— Тогда мы с тобой объединимся, — ответила Эллен, и в её голосе вдруг появилась тёплая, почти шутливая нотка. — Ты будешь её бесить своими похотливыми взглядами, а я — своими колкостями. И она сбежит сама.
Коу уставился на неё, будто видел впервые.
— Ты… ты сейчас шутишь?
— А ты бы хотел, чтобы я плакала? — Эллен пожала плечами. — Эмилия не стоит моих слёз. И твоей злости тоже. Плюнь и забудь. Она просто… неприятный персонаж в нашей жизни. Рано или поздно её вычеркнут из сценария.
Коу хмыкнул. Потом улыбнулся — впервые за это утро. Не пошло, не насмешливо, а почти по-доброму.
— Ты странная, Эллен.
— Я знаю, — она взяла свою чашку и сделала глоток. — Иди, выспись, пока Рео не проснулся. Пока он спит — здесь тихо.
Коу кивнул, не споря. Он направился к выходу, но на пороге остановился.
— Эллен, — сказал он, не оборачиваясь.
— М?
— Спасибо.
Эллен удивилась. Она не ожидала от него благодарности.
— Не за что, — ответила она. — Просто… мы оба её не любим. И это нас объединяет.
Коу вышел. Эллен осталась на кухне одна, с чашкой кофе в руках, и вдруг почувствовала, что утро перестало быть серым. Где-то за облаками пробивалось солнце, и впервые за долгое время ей не хотелось, чтобы Коу ушёл.
«Странно, — подумала она. — Очень странно».
*
Эллен спустилась повторно на кухню, когда все уже были в сборе, и первое, что она увидела, — это Го, сидящего во главе стола с телефоном у уха. Он разговаривал с кем-то тихо, но раздражённо, покусывая губу и барабаня пальцами по столешнице. Его русые волосы были чуть взлохмачены — видимо, он только что встал, но уже успел надеть дорогой домашний костюм, который сидел на нём безупречно. Он говорил с женщиной — это было понятно по тому, как он иногда усмехался и понижал голос до вкрадчивого шёпота. Но сегодня даже эти игры не приносили ему удовольствия. Рядом с ним, развалившись на стуле, сидел Коу — в чёрной футболке с длинными рукавами, которую он закатал до локтя, и свободных домашних штанах. Его волосы — чёрные, как смоль, — были взлохмачены, под глазами залегли тени, а в руке он держал кружку с кофе, но пил его без всякого удовольствия, скорее по привычке. Он выглядел так, будто уже устал от этого утра больше, чем от всей прошлой недели. Его взгляд был тяжёлым, исподлобья, и он то и дело косился на Эмилию, которая заняла место напротив Го. Эмилия сидела с прямой спиной, скрестив руки на груди, и смотрела на Го так, будто он был её личным банкоматом, который вдруг перестал выдавать деньги. На ней было короткое шёлковое платье цвета слоновой кости — такое, которое надевают не на завтрак в семейном кругу, а на светский раут или вечеринку в дорогом клубе. Волосы — русые с белыми прядями — были уложены в идеальные локоны, макияж безупречен: чёткие стрелки, накрашенные ресницы, губы, покрытые перламутровым блеском. Она выглядела так, будто собралась на фотосессию, а не сидеть напротив мужчины, который пытался объяснить ей финансовую реальность. Евгений сидел в углу, прижавшись к стене, как будто надеялся слиться с ней. На нём была помятая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, и старые джинсы. Он держал чашку с зелёным чаем, но не пил — просто смотрел в одну точку на столе, и его плечи были напряжены до предела. Он выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю, раствориться, исчезнуть. Каждое слово, произнесённое Го или Эмилией, отдавалось в нём глухой, тянущей болью. Эллен села между Рео и свободным краем стола. На ней была та же старая майка, что и прошлой ночью, и мягкие шорты, а сверху — тёплая толстовка с капюшоном, которую она натянула, чтобы не мёрзнуть. Волосы были собраны в небрежный пучок, несколько тёмно-бордовых прядей выбились и падали на лицо. Она положила себе яичницу, но есть не стала — просто ковыряла вилкой, собирая жёлтый желток в лужицу, и слушала, как Го заканчивает разговор по телефону. Рядом с ней сидел Рео — рыжий, веснушчатый, в пижаме с динозаврами. Он сонно тёр глаза, но уже успел намазать себе масло на тост и теперь жевал его, болтая ногами под столом. Го отложил телефон и повернулся к Эмилии. Его лицо было усталым, но твёрдым. — Итак, Эмилия, — начал он, складывая руки на столе. — Давай проясним ситуацию. — Какую именно? — Эмилия подняла бровь, изображая непонимание. Её голос был сладким, приторным, как сироп, но в глазах застыл холод. — Финансовую, — Го не повышал тона, но в его голосе появилась сталь. — Ты живёшь в моём доме. Это значит, у тебя есть крыша над головой, еда и всё необходимое. Но я не собираюсь оплачивать твои походы в клубы, дорогие рестораны и шопинг. Эмилия усмехнулась — холодно, надменно, с лёгким прищуром. — А кто тебя просит? Я могу работать. — Где? — встрял Коу, не поднимая глаз от кружки. — Ты даже кран на кухне открыть не можешь, чтобы воды налить. Ты вообще когда-нибудь работала? — Не лезь, — огрызнулась Эмилия, и её голос стал резче. — Я говорю с твоим отцом. И вообще, какое тебе дело? — А я говорю с тобой, — Коу наконец поднял глаза, и в них сверкнуло раздражение. — Потому что диван в зале — мой, между прочим. Я на нём сплю. Или спал, до того как ты пришла. А теперь я сплю на полу, потому что ты раскинулась на диване, как королева, и ещё смеешь указывать моему отцу, на что ему тратить деньги. — Я не указываю, — Эмилия повысила голос. — Я прошу. Есть разница. — Какая? — Коу поставил кружку на стол с глухим стуком. — Ты просишь, он отказывает, ты начинаешь скандалить. Я это уже видел. И не раз. — Мальчики, — Го поднял руку, призывая к тишине. — Не ссорьтесь. Эмилия, я хочу, чтобы ты поняла: мы не богаты. У нас есть дом, есть машины, но нет лишних денег на твои прихоти. Если ты хочешь ходить по ресторанам — работай. Найди подработку, устроься куда-нибудь. Я помогу с поиском, если нужно. — А что я умею? — Эмилия усмехнулась, но в её голосе вдруг проскользнула горечь. — Я ничего не умею. Меня не учили работать. Меня учили выходить замуж и тратить деньги мужа. — Вот и выходи замуж, — буркнул Коу, отворачиваясь. — За кого? — Эмилия всплеснула руками. — За тебя? Ты даже школу не закончил. — А ты закончила? — парировал Коу. — Я хотя бы пыталась. — Девочки, — Го вздохнул. — Хватит. Эмилия, я не буду спорить с тобой. Ты живёшь здесь — ты живёшь по моим правилам. Если хочешь тратить деньги на развлечения — заработай их сама. Если нет — сиди дома и не ной. Эмилия скривилась, но ничего не сказала. Вместо этого она перевела взгляд на Эллен, которая всё это время молча ковыряла яичницу. — А она? — спросила Эмилия, кивая в сторону сестры. — Ей тоже не платят? — Эллен — школьница, — ответил Го спокойно, но в его голосе появилось предупреждение. — И она не требует от меня денег на клубы. — Потому что у неё нет друзей, — усмехнулась Эмилия. — Кому она нужна, такая? Ходит вечно в этих тряпках, молчит как рыба, и ещё строит из себя невесть что. Эллен не ответила. Она продолжала ковырять яичницу, не поднимая глаз. Но внутри неё поднималась волна — не злости, а холодного, ледяного спокойствия. Она знала, что если откроет рот, то скажет что-то, о чём потом пожалеет. Или нет. Но при Рео она не хотела. Рео, сидевший рядом с ней, положил руку ей на колено и зашептал, стараясь, чтобы никто не слышал: — Элли, а у меня в школе новый друг! Его зовут Кенджи. Он угостил меня бэнто с курицей и рисом. Там ещё такие маленькие осьминожки были, из сосисок! А ещё он дал мне одну конфету, она была похожа на клубнику, но на вкус — как лимон. Очень вкусно! Эллен улыбнулась — слабо, но искренне. Этот маленький, веснушчатый мальчик с изумрудными глазами был единственным существом в этом доме, ради которого стоило терпеть. — Хорошо, — сказала она тихо, не поднимая головы. — А он не обижает тебя? Никто не дразнит? Ты же новенький. — Нет! — Рео замотал головой, и его рыжие кудри запрыгали. — Он добрый. Мы вместе на перемене играли в мяч. А ещё он показал мне, где можно прятаться от учителей, если не хочется идти на урок. — Прятаться от учителей? — Эллен подняла бровь и наконец повернулась к нему. — И зачем тебе от них прятаться? — Ну… — Рео замялся, опуская глаза. — Иногда бывает скучно. А Кенджи говорит, что если тихо сидеть и не шуметь, то никто не найдёт. Мы один раз спрятались в шкафу для тряпок, и нас никто не нашёл до самого обеда. — Рео, — Эллен вздохнула, но в её голосе не было строгости. — Не надо прятаться в шкафах. Там темно и пыльно. Лучше слушай учителя. — А если он злой? — Тогда терпи, — она погладила его по голове. — Или расскажи мне. Я с ним поговорю. — Ты? — Рео удивился. — А ты не боишься? — Я ничего не боюсь, — ответила Эллен, и в её голосе вдруг появилась та самая сталь, которую она обычно прятала. — Особенно когда дело касается тебя. Эмилия, которая всё это время следила за ними, не выдержала. — О, какие нежности, — протянула она, откидываясь на спинку стула. — Смотрите, как наша маленькая сестрёнка заботится о братике. Прямо Мать Тереза в миниатюре. — Эмилия, — предупредил Го. — Что? — она не унималась. — Я просто говорю, что это мило. Она не может постоять за себя, но за мальчишку — пожалуйста. Хотя, если честно, ему от неё больше вреда, чем пользы. — Заткнись, — сказал Коу, и его голос прозвучал тише, но злее, чем ожидала Эллен. — О, и ты туда же? — Эмилия усмехнулась, переводя взгляд на него. — Какие мы нежные. Неужели наша маленькая сестрёнка тебя так зацепила? Я смотрю, вы с ней уже поладили. И когда успели? — Не твоё дело, — огрызнулся Коу. — Моё, — Эмилия подала корпус вперёд. — Потому что я её сестра. И я имею право знать, с кем она спит. — Эмилия! — рявкнул Го, вставая из-за стола. — Хватит! — А что? — она не испугалась. — Все молчат, а я говорю правду. Она — лицемерка. Притворяется святой, а сама… — А сама что? — Эллен наконец подняла голову, и её зелёные глаза встретились с глазами сестры. В них не было злости. Только усталость. Бесконечная, холодная усталость. — Что я сделала тебе, Эмилия? Чем я тебе мешаю? — Ты сама по себе мешаешь, — выплюнула Эмилия. — Ты — напоминание. О том, что мама нас не любила. О том, что папа предпочёл сбежать с мужиком, чем защитить нас. О том, что мы — никто. Ты — никто. Я — никто. Мы просто куски мяса, которые перекидывают из рук в руки. Эллен помолчала. Потом сказала: — Ты права. Мы — никто. Но это не значит, что мы должны делать больно друг другу. Это не значит, что мы должны повторять то, что делали с нами. — О, не читай мне лекции, — Эмилия отмахнулась. — Ты не умнее меня. Ты просто научилась молчать. А я — нет. — И что тебе это дало? — Эллен медленно поднялась из-за стола. Её голос был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась такая сила, что Го на мгновение замер. — Ты кричишь, ты скандалишь, ты требуешь. И что в итоге? Тебя никто не слушает. Тебя просто терпят. Как и меня. Как и всех нас. Эмилия открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Эллен взяла свою тарелку. — Мне надоел этот спектакль, — сказала она. — Я ухожу. Она направилась к выходу. — Эллен, — Го встал. — Подожди. Не надо уходить из-за неё. — Я ухожу не из-за неё, — ответила Эллен, не оборачиваясь. — Я ухожу, потому что мне здесь нечем дышать. — Эллен! — крикнул Коу. Она уже взялась за дверную ручку, когда почувствовала, как маленькая тёплая ладошка сжала её пальцы. — Элли, — Рео смотрел на неё снизу вверх, и в его изумрудных глазах блестели слёзы. — Не уходи. Пожалуйста. Я не хочу без тебя. Эллен посмотрела на него, и внутри неё что-то оборвалось. Она не могла оставить его. Не с ними. Не сейчас. — Я не ухожу, — сказала она тихо, приседая перед ним. — Я просто… в комнату. Хочу побыть одна. — Я с тобой! — Рео обнял её за шею, прижимаясь всем телом. — Я не оставлю тебя одну. Эллен обняла его в ответ и закрыла глаза. — Хорошо, — прошептала она. — Пойдём. Они вышли вместе. В коридоре Эллен остановилась, прижавшись спиной к стене, и выдохнула. Рео обнимал её за талию, и его дыхание было тёплым и прерывистым. — Ты самая лучшая сестра на свете, — прошептал он. — Ты тоже, — ответила Эллен, поглаживая его по голове. — Ты самый лучший брат. Из кухни донеслось: — Да чтоб ты провалилась, Эмилия! — Коу, прекрати! — А что она? Она права? — Я сказал — хватит! Эллен усмехнулась. Хаос. Полный хаос. Дверь кухни открылась, и в коридор вышел Коу. Он был взъерошен, зол, его лицо раскраснелось, а глаза горели. Но, увидев Эллен и Рео, он остановился. — Жива? — спросил он, переводя дыхание. — Как видишь, — ответила Эллен. — Идиотка, — он покачал головой, но в его голосе не было злости. — Нельзя было просто послать её? Сказать, чтобы она шла на хер? — Нельзя, — ответила Эллен. — Рео рядом. Он не должен это слышать. Коу посмотрел на мальчика, который всё ещё обнимал сестру, и вдруг его лицо смягчилось. — Рео, — сказал он. — Иди в комнату. — Нет, — Рео помотал головой. — Я с Элли. — Иди, — повторил Коу, и в его голосе появилась неожиданная мягкость. — Я сейчас приведу её. Обещаю. Рео посмотрел на Эллен. Та кивнула. — Ладно, — сказал он нехотя. — Но если ты не придёшь, я сам тебя найду. Он разжал объятия и, шмыгнув носом, побрёл в комнату. — Ты не должен был этого говорить, — сказала Эллен, когда Рео скрылся за дверью. — Что именно? — Коу прислонился к стене рядом с ней. — Что приведёшь меня. — А я приведу, — он повернул голову и посмотрел на неё. — Ты не останешься здесь навсегда. И я не останусь. Но пока мы здесь — мы вместе. Эллен посмотрела на него. В его глазах не было насмешки, не было пошлости. Была только усталость и странная, почти братская теплота. — Ты странный, Коу, — сказала она. — Я знаю, — он усмехнулся и протянул ей руку. — Пошли. Рео ждёт сказку. Эллен взяла его за руку — впервые без отвращения, без страха. Просто взяла. — Ты идёшь с нами? — Послушаю, что ты там рассказываешь, — ответил он. — Может, тоже усну. Они пошли в комнату, и за их спиной всё ещё доносились голоса с кухни — Го пытался успокоить Эмилию, но та кричала всё громче. Эллен закрыла дверь. — Жили-были, — начала она, садясь на кровать рядом с Рео. — В одном доме жили странные люди. Они часто ссорились, но иногда… иногда они были почти счастливы. — Это сказка? — спросил Рео, прижимаясь к ней. — Это жизнь, — ответила Эллен. — Но я обещаю, что конец будет хорошим. Коу сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и закрыл глаза. Он не уснул, но ему показалось, что впервые за долгое время он мог просто дышать. Без криков, без скандалов, без Эмилии. И это было почти счастье. Вечер наступил быстро. Сказка закончилась сама собой — не потому, что Рео уснул, а потому, что история вдруг потеряла смысл. Реальность оказалась интереснее вымысла. Коу, который сначала сидел на полу, прислонившись к кровати, вдруг оживился, хлопнул себя по лбу и выпалил: «Я сейчас!» — и исчез за дверью. Вернулся он через пять минут с коробкой, пыльной и потрёпанной, на которой красовалось японское название, которое Эллен перевела как «Подземный король». Игра оказалась поразительно похожа на монополию — те же клетки, те же деньги, те же шансы разориться или взлететь. — Где ты это откопал? — спросила Эллен, разглядывая поле. — В кладовке, — Коу разложил карточки на полу. — Папа говорит, что это древность. Ещё до меня купил, но так ни разу и не сыграл. — А играть умеешь? — Рео устроился между ними, поджав ноги по-турецки. — А чего там уметь? Кидай кубик, покупай, не покупай, плати, если наступил. — Коу протянул Эллен розовую фишку в виде дракона. — Ты будешь этим. — Почему розовым? — Потому что ты у нас принцесса, — усмехнулся Коу, но в его усмешке не было привычной пошлости. Только лёгкая, добрая насмешка. Рео взял зелёную фишку — маленького дракончика с крыльями. Коу оставил себе чёрного — самого хищного, с оскаленной пастью. — Я буду богатым, — заявил Рео, сжимая кубик в кулаке. — Обанкротишься, — парировал Коу. — Не обанкрочусь. — Спорим? — Спорим! Эллен слушала их перепалку и вдруг почувствовала, что в груди разливается что-то тёплое — то самое, что она давно забыла. Уют. Покой. Обычную семейную жизнь, о которой она когда-то читала в книгах, но никогда не знала на вкус. Они играли почти час. Рео азартно торговался за каждую клетку, Коу пытался его обмануть, но делал это так неловко, что мальчик всё равно выигрывал. Эллен сидела между ними, иногда вступая в торги, иногда просто наблюдая. Ей не хотелось побеждать. Ей хотелось, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. — Бери дешёвую территорию, — сказал Коу, когда Эллен задумалась над очередным ходом. — Денег осталось мало, а так хоть какая-то прибыль будет. — Или останусь при деньгах и подожду лучшего момента, — возразила она. — Лучший момент — сейчас. — Нет, сейчас — самый худший. — Элли, бери! — влез Рео. — Там же зона отдыха! Там всегда много народу, значит, много денег! Эллен засмеялась — тихо, почти неслышно, но Коу заметил. Он поднял на неё глаза и вдруг улыбнулся — по-доброму, без тени своей обычной насмешки. — Слушай брата, — сказал он. — Он умнее нас всех. Эллен уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в кармане её толстовки завибрировал телефон. — Секунду, — она отложила фишку и вытащила аппарат. На экране высветилось имя: «Риндо Хайтани». Она ответила не сразу. Сначала посмотрела на экран, потом на Коу, потом на Рео. Те были увлечены игрой — Коу делал вид, что не слушает, но его бровь чуть приподнялась. — Алло? — сказала Эллен, отходя к окну. Голос в трубке был спокойным, немного ленивым — таким она его уже знала. Риндо не тратил слов на приветствия. — Есть планы на вечер? Эллен замялась. — Не знаю. А что? — Погода хорошая. Роппонги зовёт. Нужно же тебе выходить за пределы этого многомиллионного муравейника. Она усмехнулась. — Ты всегда такой настойчивый? — Только когда дело касается интересных людей. Эллен покосилась на Коу — тот уже не скрывал, что подслушивает. Рео тоже замер, сжимая в руке кубик. — Я не одна, — сказала она в трубку. — Бери с собой, — ответил Риндо без паузы. — Если, конечно, они не против прогуляться с двумя Хайтани. Эллен помолчала секунду. — Хорошо. Когда? — Через час. Я заеду. Она сбросила звонок и повернулась к комнате. Рео смотрел на неё с любопытством, Коу — с прищуром. — Риндо Хайтани? — спросил он, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на ревность. Или на удивление. — Младший из братьев, — ответила Эллен, пряча телефон в карман. — Зовёт гулять по Роппонги. — И ты согласилась? — А почему нет? — она пожала плечами. — Ты сам говорил, что мне нужно больше общаться. — Я говорил про школу, а не про ночные прогулки с бандитами, — проворчал Коу, но в его голосе не было настоящего возражения. — Я пойду? — спросил Рео, переводя взгляд с сестры на Коу и обратно. — Нет, — ответили они хором. Рео надул губы, но спорить не стал. — Я с тобой? — Коу поднялся с пола, отряхивая штаны. — Я уже сказала, что буду не одна, — ответила Эллен, поправляя толстовку. — Но это не значит, что я беру тебя. — Почему? — Потому что ты испугаешь их своей кислой рожей. Коу хмыкнул, но не обиделся. Вместо этого он полез в карман, достал телефон и, не глядя на Эллен, начал листать контакты. — Ты кому звонишь? — спросила она, завязывая волосы в пучок. — А тебе какая разница? — он уже набирал номер. — Раз уж ты уходишь, я тоже не собираюсь сидеть дома. Твоя сестра и так всю плешь проела. — Она не моя сестра, — машинально поправила Эллен. — А мне плевать, — Коу поднёс телефон к уху и, услышав ответ, тут же сменил тон на вкрадчивый, почти сладкий. — Привет, малышка… Да, я… Скучал, конечно… Слушай, у тебя есть планы на вечер? А сейчас?.. Отлично. Я заеду через час. Эллен закатила глаза. — Ты невыносим, — сказала она, натягивая кеды. — А ты — слишком правильная, — ответил Коу, прикрывая трубку ладонью. — Но это не мешает нам быть семьёй. Он подмигнул — и в этом подмигивании не было ни пошлости, ни насмешки. Только тёплая, почти братская ирония. Эллен усмехнулась и вышла из комнаты. Рео остался сидеть на полу, сжимая в руке зелёного дракончика. — А со мной кто играть будет? — спросил он обиженно. — Я, — ответил Коу, заканчивая разговор. — Но сначала мы с тобой доедим все печеньки, которые спрятала Эллен в шкафу. — А она не узнает? — Не узнает, — Коу убрал телефон в карман и уселся на пол, пододвигая к себе коробку с игрой. — А если узнает — скажем, что это был призрак. Рео засмеялся и придвинулся ближе. В комнате снова стало уютно. И пусть они остались вдвоём, пусть вечер обещал быть долгим и тихим — в этом была своя, особая магия. Магия дома, который понемногу переставал быть просто чужим местом.
*
Риндо, как и обещал, приехал ровно через час. Эллен уже ждала у ворот, накинув поверх толстовки лёгкую ветровку — вечера в Токио были обманчиво холодными. В воздухе пахло дождём и жасмином, где-то вдалеке лаяла собака, и город затихал, готовясь к ночи. Байк замер перед ней с тихим рычанием, и Риндо, не говоря ни слова, кивнул на место сзади. Он был один. Ни Рана, ни его вечной ленивой усмешки, ни косичек, развевающихся на ветру. Только Риндо — блондинистые волосы с голубыми прядями аккуратно убраны назад, холодные сиреневые глаза смотрят из-под полуопущенных век, и на лице — ни тени улыбки. Он казался уставшим. Или раздражённым. Или и тем, и другим. Но когда его взгляд упал на Эллен, в нём мелькнуло что-то — облегчение? Тепло? Она не успела понять. — А где Ран? — спросила Эллен, запрыгивая на байк. Ветер уже трепал её волосы, выбивая их из небрежного пучка. — Дела, — ответил он коротко и, не дожидаясь новых вопросов, нажал на газ. В этом «дела» было столько ледяного холода, что Эллен не стала уточнять. Байк сорвался с места, и Эллен пришлось вцепиться в его пояс, чтобы не упасть. Ткань куртки была тёплой под её пальцами, и она вдруг почувствовала, как напряжены его мышцы — не от дороги, от чего-то другого. Что-то грызло его изнутри, и она не спрашивала — он не рассказывал. Они ехали молча, и это молчание было тяжёлым, как свинец, но почему-то не давило. Город проносился мимо — сначала знакомые улицы с низкими домами и пустыми перекрёстками, потом мосты, под которыми мерцала тёмная вода, потом огни, которые становились всё ярче, всё навязчивее. Роппонги встречал их неоном и толпами. Риндо вёл байк уверенно, почти агрессивно, лавируя между машинами и пешеходами, и ветер трепал волосы Эллен, выбивая их из пучка. Она не убирала их — пусть летят. Сегодня она хотела чувствовать себя свободной. Они оставили байк на парковке у огромного торгового центра, стеклянные стены которого отражали тысячи огней. Риндо заглушил двигатель, и тишина ударила в уши — после рёва мотора она казалась почти оглушительной. Он слез первым, протянул ей руку, помогая спуститься, и Эллен заметила, что его пальцы дрожат. Или ей показалось? Они пошли пешком. Роппонги кипел — даже вечером, даже в выходной день. Люди спешили по своим делам, витрины сверкали, музыка лилась из открытых дверей баров и клубов. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто шёл, уткнувшись в телефон. Эллен шла рядом с Риндо, и впервые за долгое время ей не хотелось говорить. Просто идти. Смотреть. Дышать. Он не пытался заговорить, не задавал вопросов, не лез в душу. Просто шёл рядом, иногда замедляя шаг, чтобы она успевала, иногда касаясь её локтя, чтобы отвести от столба или случайного прохожего. И в этих прикосновениях не было ничего лишнего — только забота. Тихая, почти незаметная. Он привёл её к смотровой площадке — не самой высокой, не самой популярной, а той, что пряталась за старым торговым центром, где почти не было туристов. Сюда вели ржавые металлические лестницы, пахло мочой и сыростью, а перила шатались. Но наверху открывался вид, от которого захватывало дух. Весь город — огни, небоскрёбы, бесконечные нити дорог, уходящие в никуда. Огромный, многомиллионный муравейник, в котором каждый был одинок. Ветер трепал волосы, и Эллен почувствовала, как напряжение понемногу отпускает, как плечи опускаются, как дыхание становится глубже. — Красиво, — сказала она, и голос прозвучал хрипло — от ветра, от долгого молчания, от всего. — Угу, — ответил Риндо, не глядя на неё. Он стоял рядом, засунув руки в карманы куртки, и смотрел куда-то вдаль. Его лицо было спокойным, но в глазах застыло что-то — усталость? Злость? Тоска? Эллен не умела читать чужие мысли, но сейчас ей показалось, что она видит его впервые. Не того Риндо, который подкалывал её в школе, не того, который прогонял обидчиц, а просто парня, которому тоже было больно. И одиноко. И который тоже устал притворяться. Они гуляли ещё час — зашли в старый храм, который чудом сохранился среди небоскрёбов. Здесь пахло ладаном и старым деревом, а во дворе росло сакуровое дерево, которое уже отцвело, но всё ещё хранило память о весне. Эллен загадала желание — не вслух, про себя, и опустила монетку в ящик для пожертвований. Риндо сделал то же самое, и когда их взгляды встретились, он чуть заметно улыбнулся — уголками губ, одними глазами. И эта улыбка была теплее любого солнца. Потом они прошлись по улице, где продавали странные сувениры — статуэтки богов, веера, куклы в кимоно. Эллен долго рассматривала маленького дракона из керамики — синего, с золотыми глазами, но цена была слишком высокой. Она поставила его на место и пошла дальше. Риндо заметил. Он ничего не сказал, но когда они выходили из магазина, в его пакете лежал тот самый дракон. Он протянул его Эллен, не глядя. — Не надо, — сказала она. — Я хочу, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. Она взяла дракона — маленького, хрупкого, почти живого — и прижала к груди. Внутри разлилось что-то тёплое, давно забытое. Чувство, что о ней заботятся. Что она кому-то нужна не как инструмент, не как обуза, а просто так. Просто потому, что она — это она. К десяти вечера они оказались в маленькой французской кафешке, спрятанной в одном из переулков. Здесь пахло круассанами и ванилью, играла тихая музыка — старая, с хрипотцой, будто пластинку поставили на повтор много лет назад, а за столиками сидели пары и редкие одиночки. Риндо выбрал столик у окна, откуда была видна узкая улочка с фонарями, и заказал два кофе и тарелку макаронс — разноцветных, хрупких, почти игрушечных. — Ты голоден? — спросила Эллен, когда официант ушёл. — Нет, — ответил Риндо, разламывая розовое печенье пополам. — Просто хотелось тебя угостить. — Зачем? Он пожал плечами, и в этом жесте было столько усталой нежности, что Эллен вдруг стало не по себе. Не от страха — от того, что кто-то видит её. Настоящую. Ту, которую она прятала за колкостями и холодными взглядами. — Потому что ты не такая, как другие, — сказал он. — И потому что сегодня мне нужно было уйти из дома. Эллен подняла бровь, но не стала спрашивать. Она ждала. И он заговорил — сначала неохотно, подбирая слова, будто пробуя их на вкус, будто боялся, что они обожгут. А потом всё быстрее, всё откровеннее, будто плотину прорвало. — Ран привёл девушку, — сказал он, глядя в окно. На стекле отражался его профиль — острый, почти болезненно красивый. — Сразу после обеда. Они… ну, ты понимаешь. — Он сделал паузу, и его пальцы сжали чашку так, что побелели костяшки. — Стены тонкие. А я не мог уйти, потому что ждал тебя. Но ждать было невыносимо. Эти звуки… — он поморщился, как от зубной боли. — Я не ханжа. Но когда это происходит в твоей комнате, и ты не можешь даже в туалет выйти, потому что они там… — он не закончил. Не нужно было. Эллен слушала, и внутри неё поднималось странное чувство — не жалость, нет. Понимание. Она тоже знала, что значит быть запертой в доме, где нет места тишине. Где чужие стоны, крики, ссоры становятся фоном, от которого невозможно спрятаться. Где ты — лишний. Всегда. Везде. — Поэтому ты позвал меня? — спросила она тихо. — Чтобы уйти? — Чтобы не сойти с ума, — ответил Риндо, наконец поворачиваясь к ней. В его сиреневых глазах не было насмешки — только усталость и что-то ещё, почти детское. Беззащитное. — Ты единственная, кто не смотрит на меня как на преступника. Или как на героя. Ты просто… есть. Ты смотришь и видишь. А не ярлык вешаешь. Эллен не знала, что ответить. Она взяла зелёное печенье, откусила крошечный кусочек и почувствовала, как сладкая пудра тает на языке. Слишком сладко. Но приятно. — Я тоже не люблю, когда в доме шумно, — сказала она, глядя в чашку. Кофе был чёрным, горьким, без сахара — как она любила. — Особенно когда этот шум не контролируешь. — Ты живёшь с семьёй? — спросил Риндо. В его голосе не было любопытства — только тихая, спокойная заинтересованность. — С чужой семьёй, — поправила Эллен. Она отпила глоток, и горечь обожгла горло. — Мой отец… он не умеет защищать. Он просто смотрит и молчит. Я думала, что он спасёт меня, когда мы убежали. Думала, что теперь всё будет по-другому. Но он так же беспомощен, как и раньше. Просто теперь у него есть Го — друг, который платит за дом и за еду. А мой отец… он просто живёт. Как растение. Без желаний. Без воли. Риндо слушал, не перебивая. Его пальцы лежали на столе неподвижно, но Эллен заметила, как он чуть подался вперёд — ловил каждое слово. — А его друг — Го — он добрый, — продолжала она, чувствуя, как слова льются сами собой. — Но занятой. У него вечно кто-то в гостях, вечно звонки, вечно дела. И он не понимает, что творится у него под носом. А сын Го — Коу — он… сложный. Я думала, он просто придурок. Но иногда он бывает… нормальным. Почти человечным. А теперь ещё и сестра приехала — Эмилия. Она как ураган. Всё ломает, всех ненавидит и требует, чтобы ей давали то, чего она не заслуживает. Я хотела её убить, — призналась Эллен и сама удивилась своей откровенности. — Вчера. На кухне. Но при Рео я не могу. Он маленький. Он не должен это видеть. — Твой брат? — спросил Риндо. — Младший, — кивнула Эллен. — Сводный. Рыжий, веснушчатый, с добрыми глазами. Он… он единственный, ради кого я ещё пытаюсь быть человеком. Она замолчала, чувствуя, как внутри поднимается что-то — не слёзы, нет. Слёзы закончились много лет назад. Просто какая-то тяжёлая, тёплая волна. — Звучит как мой дом, — усмехнулся Риндо, но усмешка вышла грустной. Он провёл пальцем по краю чашки, оставляя влажный след. — У нас тоже не всё гладко. Ран — он старший, он командует. А я… я просто следую за ним. Всегда. С детства. — Это плохо? — спросила Эллен, хотя знала ответ. — Не знаю, — он отпил кофе и поставил чашку на блюдце. Звякнуло тонко, жалобно. — Иногда мне кажется, что я не живу свою жизнь. А просто… присутствую в его. Или в той, которую он для меня выбрал. Он никогда не спрашивает, хочу ли я. Он просто говорит: «Надо». И я иду. Потому что он — мой брат. Потому что он единственный, кто у меня есть. Эллен задумалась. Она смотрела на него — на его острые скулы, на светлые пряди, падающие на лоб, на его руки, которые лежали на столе неподвижно, как будто он боялся даже пошевелиться. Он был таким красивым — и таким несчастным. Она узнавала это в себе. — А чего ты хочешь? — спросила она. — Сам. Не для Рана. Не для семьи. Для себя. Риндо замолчал. Надолго. Так, что Эллен уже пожалела о вопросе. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинец, но почему-то не давящая. Она смотрела, как он думает — как его брови чуть сдвигаются, как губы сжимаются в тонкую линию. Он взвешивал каждое слово, будто от них зависело всё. — Я хочу, — начал он медленно, и голос его стал тише, почти шёпотом, — чтобы меня не боялись. И не ненавидели. Чтобы люди видели во мне не убийцу, не бандита, не тень старшего брата. А просто… человека. Который ошибается. Которому больно. Который тоже хочет… быть счастливым. Просто быть. Без масок. Без оружия. Без постоянного чувства, что за тобой следят. — Я вижу, — сказала Эллен, и в её голосе не было жалости. Только принятие. Только тихая, твёрдая уверенность. — Я вижу тебя, Риндо. Не Хайтани. Не убийцу. Не брата. А тебя. Просто тебя. Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за весь вечер мелькнуло что-то — не благодарность, нет. Что-то большее. Что-то, от чего у Эллен сжалось сердце. Они сидели в тишине, и эта тишина была тёплой — как плед, которым укрываешься в холодную ночь. Эллен чувствовала, как напряжение уходит из плеч, как сердце бьётся ровнее. — Риндо, — сказала она. — М? — Спасибо, что позвал. — Спасибо, что пришла, — ответил он. Они улыбнулись друг другу — невесело, но искренне. В этой улыбке не было ничего, кроме правды. За окном горели фонари, и где-то вдалеке слышалась музыка — чужая, далёкая, красивая. Город жил своей жизнью — шумной, яркой, чужой. Но здесь, за маленьким столиком во французской кафешке, было тихо. И тепло. И по-настоящему. — Расскажи мне о себе, — попросил Риндо, когда официант принёс вторую чашку кофе. — Не то, что все знают. А то, что ты не говоришь никому. Эллен задумалась. Она никогда не была откровенной — даже с Рео, даже с отцом. Но сейчас, глядя в эти усталые сиреневые глаза, она вдруг поняла, что хочет попробовать. Что устала прятаться. Что устала быть сильной. — Я убила человека, — сказала она. Риндо не дрогнул. Не отшатнулся. Не посмотрел на неё с ужасом. Просто кивнул. Его лицо осталось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — не удивление, не осуждение. Понимание. — Я тоже, — ответил он. И в этом «тоже» было столько боли, столько лет одиночества, столько ночей без сна, что Эллен вдруг стало легче. Будто она не одна. Будто кто-то понимал. По-настоящему. Без слов. Без масок. — Мне было восемь, — продолжала она, и голос её дрогнул — впервые за много лет. — Это была моя младшая сестра. Лиза. Ей было пять. Риндо замер. Его пальцы, которые до этого лежали на столе неподвижно, чуть дрогнули. Но он не перебил. — Моя мать… — Эллен сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от воспоминаний, которые она похоронила так глубоко. — Она ненавидела Лизу. И меня. Но Лизу — особенно. Потому что отец любил её. А мать не могла простить ему этой любви. Она сделала глоток кофе, но горечь не заглушила вкус прошлого. — Однажды она завела меня в комнату. Лиза была на руках у отца. Он сидел на кровати, держал её, а мать… мать вручила мне нож. Кухонный. Холодный. Сказала: «Сделай это». Я не хотела. Я плакала, кричала, но она сжала мою руку в своей и подвела к сестре. — Эллен замолчала, и в тишине кафе стало слышно, как бьётся её сердце. — Отец вскочил. Резко. Лиза выпала из его рук. Она упала на нож. Прямо на лезвие. Риндо не дышал. Он смотрел на неё, и в его глазах не было жалости — только такая же древняя, как мир, боль. — Она умерла не сразу, — сказала Эллен, глядя в пустоту. — Я держала её в руках. Она смотрела на меня и звала «Сара». А я ничего не могла сделать. Только смотреть. И ждать. Пока её глаза не стали пустыми. Она перевела дыхание. Голос её стал твёрже, но в нём всё равно слышалась та самая восьмилетняя девочка, которую никто не спас. — Мать сказала, что это я убила её. Что это моя вина. И я поверила. Я верила много лет. Пока не поняла: она убила её за минуту до того, как дала мне нож. Она просто искала палача. И нашла. — Ты не виновата, — сказал Риндо тихо, но твёрдо. — Знаю, — ответила Эллен. — Теперь знаю. Но иногда по ночам я всё ещё вижу её лицо. И нож в своих руках. И кровь. Везде кровь. Она замолчала. Риндо не торопил её. Он сидел, не шевелясь, и в его глазах застыло что-то — не сочувствие, нет. Понимание. Чистое, как стёкла этой маленькой кафешки. — Ты поэтому сказала, что мы не монстры? — спросил он. — Да, — кивнула Эллен. — Потому что монстры не плачут по тем, кого убили. Монстры не помнят. А мы помним. Каждую секунду. Каждый вздох. Каждый удар. Риндо протянул руку и накрыл её ладонь своей. Его пальцы были холодными, но уверенными. — Мы просто выживали, — повторил он её слова. — Мы просто выживали, — эхом отозвалась Эллен. Они сидели в тишине, и город за окном шумел, но для них он словно замер. Будто время остановилось. Будто не было ничего, кроме них двоих и этой маленькой кафешки, в которой двое детей, слишком рано повзрослевших, держались друг за друга, чтобы не упасть в бездну. — Мы могли бы быть друзьями, — сказал он. — Мы уже, — ответила Эллен. Она не знала, что будет завтра. Не знала, как они посмотрят друг на друга в школе, не знала, расскажет ли он кому-то о её откровении. Но сейчас, в эту минуту, ей было всё равно. Потому что она не была одна. И он — тоже. И это было важнее всех слухов, всех угроз, всей боли. Они допили кофе, съели макаронс и вышли на улицу. Ночь обняла их прохладой, и Риндо, как обычно, молча кивнул на байк. — Ещё не хочешь спать? — спросил он. — Нет, — ответила Эллен. — Покатаемся? — Покатаемся, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер появилась лёгкость. Не наигранная, не вынужденная — настоящая. Байк взревел, и они уехали в ночь — туда, где огни смешивались с темнотой, где не было ни прошлого, ни будущего, только ветер и свобода. Эллен закрыла глаза и прижалась щекой к спине Риндо. Его куртка пахла кожей и чем-то сладким — может быть, тем самым печеньем, которое он разломил пополам. Она чувствовала, как его сердце бьётся — ровно, спокойно. И почему-то ей стало легче. Она не знала, что будет завтра. Но сегодня — сегодня было хорошо. Сегодня она была не одна. Сегодня у неё был друг. Ветер трепал волосы, и Эллен улыбнулась — впервые за долгое время не насмешливо, не вынужденно, а просто так. Потому что хотелось. Потому что на душе было тепло. Потому что рядом был кто-то, кто понимал без слов. — Риндо, — крикнула она, перекрывая шум мотора. — Что? — крикнул он в ответ. — Спасибо! Он не ответил. Только чуть сильнее сжал ручку газа. Но Эллен почувствовала, как его плечи расслабились. И поняла — он всё услышал. И ему тоже стало легче. Они ехали по ночному городу, и огни Токио отражались в лужах, оставляя за собой разноцветные хвосты. Эллен смотрела на них и думала, что, возможно, жизнь не так уж плоха. Возможно, в ней есть место для света. Возможно, она сможет быть счастливой. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. А пока — просто ехать вперёд. Держаться за того, кто понимает. И верить, что завтра будет новый день. И он будет лучше. Ночной Токио остался позади — огни, ветер, свобода. Байк замер у подножия высотного здания, сверкающего стеклом и сталью, и Эллен слезла с него, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются после долгой поездки. Она запрокинула голову, пытаясь разглядеть верхние этажи, но они терялись где-то в облаках, подсвеченных снизу неоном и фонарями. Риндо заглушил двигатель, и тишина ударила в уши — непривычная после нескольких часов шума мотора и свиста ветра. — Приехали, — сказал он, снимая шлем. На его лице впервые за весь вечер появилось что-то похожее на улыбку. Не насмешку, не холодную вежливость — просто тёплую, усталую улыбку. — Ты живёшь здесь? — спросила Эллен, всё ещё глядя на небоскрёб. Стеклянные стены отражали огни города, и здание казалось живым — дышащим, пульсирующим. — Квартира Рана, — ответил Риндо, кивая на вход. — Я просто живу с ним. Так дешевле, чем снимать отдельно. — Дешевле? — переспросила Эллен с иронией. — В таком месте? — У Рана полезные знакомства, — ответил Риндо с лёгкой усмешкой и потянул её за рукав к вращающимся дверям. Вестибюль встретил их мраморным полом, зеркальными стенами и тихой, почти религиозной тишиной. Швейцар в строгой униформе кивнул Риндо, даже не спросив, кто с ним. Очевидно, здесь были свои правила, и братья Хайтани вписывались в них каким-то невероятным образом. Они зашли в лифт с зеркальными стенами, и Риндо нажал кнопку одного из верхних этажей. Лифт поехал бесшумно, и Эллен почувствовала, как закладывает уши — так быстро они поднимались. Она посмотрела на своё отражение: уставшую, с растрёпанными ветром волосами, в простой толстовке и кедах. Она выглядела чужой в этом полированном мире. Но Риндо, стоящий рядом, выглядел так, будто родился здесь. Или будто ему было всё равно. — Ты здесь впервые? — спросил он, глядя на неё в зеркале. — А это заметно? — усмехнулась Эллен. — Немного, — ответил он, и уголок его губ дрогнул. — Но ничего. Я тоже чувствовал себя странно, когда Ран только заселился. Потом привыкаешь. Лифт остановился, и двери открылись в небольшой, но светлый холл. Всего одна дверь — значит, вся площадка принадлежала одной квартире. Риндо открыл её своим ключом, и они вошли в прихожую. Квартира оказалась просторной, с высокими потолками и панорамными окнами, через которые был виден весь Токио — огни, небоскрёбы, бесконечные нити дорог. Эллен замерла на пороге, забыв разуться. — Вау, — выдохнула она. — Это ещё что, — сказал Риндо, проходя мимо. — Иди на кухню, там вид лучше. Свет на кухне горел, и оттуда доносился тихий звук телевизора. Эллен скинула кеды и прошла вперёд, всё ещё оглядываясь по сторонам. Минималистичная мебель, дорогая техника, на стенах — несколько абстрактных картин, в которых она ничего не понимала. — …а он мне: «Извините, я не хотел! Давайте я куплю вам эскимо!» — Риндо засмеялся, закрывая дверь. — Представляешь, эскимо! В три часа ночи! — Это было лучшее предложение в твоей жизни, — ответила Эллен, оборачиваясь к нему. — И ты отказался. На кухне кто-то поперхнулся. Громко, надрывно, с булькающим звуком. Эллен замерла. Риндо тоже. Ран стоял у большого углового дивана, который был придвинут к обеденному столу, и смотрел на них так, будто увидел привидение. Его длинные блондинистые косички растрепались, футболка была надета наизнанку, а в руке он держал кружку с чаем, половина которого теперь красовалась на его груди. Он кашлял, давился, пытался отдышаться — и при этом не сводил с них глаз. — Ты… — прохрипел он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Вы… — Он перевёл взгляд с брата на Эллен и обратно. — Что вы здесь делаете? — Живём, — ответил Риндо, проходя мимо него к холодильнику. — Как видишь. — Я не про то! — Ран отставил кружку и шагнул к ним. — Ты привёл её сюда? В такую ночь? Без предупреждения? — А надо было? — Риндо пожал плечами и открыл холодильник. — У нас договорённость. Мы смотрели фильмы сегодня. — Я не в курсе никаких договорённостей! — Ран повысил голос, но в нём не было злости — только искреннее недоумение. — Потому что ты был занят, — ответил Риндо, не глядя на брата. — Весь день. И вечер. И ночь. Ран замялся. Его взгляд метнулся в сторону ванной, откуда доносился шум воды. Эллен проследила за его взглядом и всё поняла. Риндо тоже. Но ни один из них не подал вида. — Ну, проходите, — Ран махнул рукой, отступая. — Раз уж пришли. Эллен прошла на кухню и села за стол. Риндо достал из холодильника две банки колы, поставил перед ней одну, себе взял вторую. На столе уже лежала коробка с пиццей — наполовину пустая, с остывшими кусками. Риндо недовольно поморщился. — Это ты сам съел? — спросил он у брата. — Не один, — ответил Ран с лёгким вызовом. — Я заметил. Эллен усмехнулась, разрывая коробку с чипсами, которые Риндо достал из шкафа. Ран сел напротив неё, всё ещё вытирая пятно от чая на футболке. — Рассказывай, — сказал он, глядя на неё. — Что стряслось? Ты не из тех, кто шляется по гостям среди ночи. — Сестра приехала, — ответила Эллен, открывая банку. Кола шипанула, обдав пальцы холодными брызгами. — Эмилия. Она… сложная. — Сложнее тебя? — Ран прищурился. — Намного, — Эллен сделала глоток. — Она требует, чтобы ей платили, кормили, развлекали. Она спит на диване в зале, который, по словам Коу, принадлежит ему. И она умудрилась за одну ночь поссориться со всеми, включая Го. — Го — это друг твоего отца? — уточнил Ран. — Да. И он терпеливый, но Эмилия — это вызов даже для него. Риндо слушал, нарезая пиццу на маленькие кусочки. Он не комментировал, но было видно, что он на стороне Эллен. — И ты сбежала? — спросил Ран. — Я ушла гулять, — поправила Эллен. — А потом Риндо предложил посмотреть фильмы. И я согласилась. — Без меня, — констатировал Ран, и в его голосе прозвучала нотка обиды. — Ты был занят, — повторил Риндо, и в этот момент дверь ванной открылась. Эллен подняла голову. Из ванной вышла девушка. Высокая, с длинными чёрными волосами, которые мокрыми прядями падали на плечи. На ней была только тонкая майка, которая едва прикрывала бёдра, и трусы. Она была красивой — той самой холодной, фотомодельной красотой, которая заставляет людей оборачиваться на улице. Она не заметила гостей. Или сделала вид, что не заметила. Её босые ступпи бесшумно ступали по дорогому полу, когда она прошла на кухню, открыла шкаф, достала стакан и налила воды. Риндо замер с куском пиццы в руке. Эллен прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать смех. Девушка сделала глоток, поставила стакан на место и, не глядя на стол, развернулась, чтобы уйти обратно в ванную. И только тогда заметила, что на кухне не один Ран. Она застыла. Глаза её расширились. Стакан с глухим стуком упал на пол, но, к счастью, не разбился. — О, — сказала она. — О, — повторила Эллен, и смех всё-таки вырвался наружу — звонкий, искренний, почти истеричный. Риндо тоже не сдержался. Он уронил голову на руки и затрясся от беззвучного хохота. Девушка покраснела до корней волос и, схватив со стула первую попавшуюся вещь — ею оказался свитер Рана, — выбежала обратно в ванную. Дверь захлопнулась с такой силой, что стены дрогнули. Ран сидел с каменным лицом. В его глазах застыло выражение человека, который только что пережил самый позорный момент своей жизни. — Вы… — начал он, но не закончил. Потому что Эллен и Риндо уже смеялись в голос, не скрываясь. — Она… она даже не заметила нас, — выдохла Эллен, вытирая слёзы. — Твоя девушка… — Не моя, — перебил Ран. — Просто… знакомая. — Которая ходит по твоей квартире в трусах? — уточнил Риндо, поднимая голову. В его глазах блестели слёзы — от смеха. — Мы обсуждали границы, — буркнул Ран, отворачиваясь к панорамному окну. За стеклом раскинулся ночной Токио — миллионы огней, которые сейчас казались насмешкой над его неловкостью. — Обсуждали? — Эллен прищурилась. — И на каком языке? — Французском, — ответил Ран с вызовом. — А что? Эллен засмеялась снова. Риндо покачал головой и протянул ей кусок пиццы. — Ешь, — сказал он. — Нам ещё фильмы смотреть. — А она? — спросила Эллен, кивая в сторону ванной. — Она скоро уйдёт, — ответил Ран, и в его голосе прозвучала такая тоска, что Эллен не удержалась от ещё одного смешка. — Ты уверен? — Нет, — признался Ран и вздохнул. — Но я надеюсь. Они сидели за столом втроём, и смех постепенно стихал, сменяясь тёплой, уютной тишиной. Эллен чувствовала себя почти как дома — не в том доме, где жила с Го и Эмилией, а в том, которого у неё никогда не было. С братьями Хайтани было легко. С ними можно было смеяться, молчать, есть холодную пиццу и пить колу в три часа ночи, глядя на то, как огни самого большого города в мире мерцают за стеклом. — Включай, — сказал Ран, кивая на огромный телевизор на стене. — Фильмы так фильмы. Риндо взял пульт, и через минуту на экране замелькали титры. Эллен откинулась на спинку стула, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, но внутри неё всё ещё пульсировало странное, тёплое чувство. Счастье? Почти. Из ванной донесся шум фена. Ран поморщился. Риндо сделал музыку громче. Эллен улыбнулась и взяла ещё один кусок пиццы. — Риндо, — сказала она. — М? — Спасибо. — За что? — За этот вечер. За смех. За то, что ты есть. Риндо посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — то самое, что она уже видела сегодня в кафе. Тёплое. Живое. — Всегда, — ответил он. Ран сделал вид, что не заметил, но уголок его губ чуть дрогнул в улыбке. Фильм начался. Они смотрели, комментировали, спорили о глупостях. А за панорамным окном вставал новый день — серый, дождливый, но почему-то очень хороший. Огни Токио гасли один за другим, уступая место утреннему свету, и Эллен вдруг подумала, что, возможно, жизнь в этом огромном городе не так уж плоха. Особенно когда есть с кем разделить холодную пиццу и тихий смех в три часа ночи.
