Нежный век.

      Утро пришло неожиданно — серое, сквозь панорамные окна пробивался мутный свет, и Токио внизу казался присыпанным пеплом. Эллен проснулась первой.       Она не помнила, когда именно уснула. Кажется, они досмотрели третий фильм — какой-то старый боевик с глупыми диалогами, который Ран включил ради ностальгии, а Риндо молча перематывал скучные моменты. Пицца давно остыла, чипсы рассыпались по столу, кола выдохлась и стала приторно-сладкой.       Эллен сидела, откинувшись на спинку стула, и её голова покоилась на плече Риндо. Тот спал, неестественно вывернув шею, поджав одну ногу под себя, и его светлые волосы с голубыми прядями рассыпались по лицу. Он выглядел почти ребёнком — без своей вечной настороженности, без тени той холодной пустоты, которая обычно застывала в его глазах. Рядом с ним, прямо на полу, развалился Ран. Он спал на спине, раскинув руки в стороны. Футболка задралась, открывая живот, и Эллен почему-то подумала, что в такой позе он похож на морскую звезду — большую, расслабленную, смешную.       Телевизор всё ещё работал — какая-то утренняя передача, ведущие с бодрыми голосами обсуждали погоду. Эллен потянулась за пультом, нажала на кнопку выключения, и тишина стала полной. Только где-то далеко внизу гудел город, но здесь, на этой высоте, было тихо, как в храме.       Она не хотела вставать. Не хотела двигаться. Впервые за долгое время — может быть, за несколько лет — ей не нужно было никуда бежать. Не нужно было спасаться, не нужно было притворяться, не нужно было бояться, что кто-то войдёт, ударит, унизит. Здесь, на кухне этой странной квартиры, среди пустых банок из-под колы и рассыпанных чипсов, она чувствовала себя… спокойно. Почти нормально.       Эллен посмотрела на Рана. Он что-то пробормотал во сне, перевернулся на бок, и его косичка метнулась по полу, как змея. Она чуть не улыбнулась. Он был таким красивым — и таким нелепым в своей беззащитности. Без своей вечной ленивой усмешки, без прищуренных глаз, без той хищной грации, которая делала его опасным. Сейчас он был просто парнем, который объелся пиццы и уснул на полу.       Потом она перевела взгляд на Риндо. Его дыхание было ровным, тёплым, и Эллен чувствовала, как его плечо медленно поднимается и опускается. Она не убрала голову. Не потому, что не хотела его будить — просто ей было хорошо. Тепло. Безопасно. С ним она тоже могла быть собой.       Вчерашний разговор в кафе всплыл в памяти — обрывками, нечёткими, как сон. Она рассказала ему о Лизе. О ноже. О матери. О том, как отец вскочил, и маленькое тело упало на лезвие. Она никогда никому этого не рассказывала. Даже себе — не всегда. А Риндо слушал. Не перебивал. Не жалел. Просто был рядом. И почему-то этого оказалось достаточно. Эллен осторожно, стараясь не разбудить его, приподняла голову. Шея затекла, но она не обращала внимания. Она встала, перешагнула через руку Рана, который во сне успел раскинуться ещё шире, и прошла к панорамному окну.       Токио просыпался. Маленькие машинки ползли по нитям дорог, люди — крошечные, как муравьи — спешили по своим делам. Где-то там, внизу, был её дом. Где-то там спал Рео, которого она обнимала прошлой ночью. Где-то там Эмилия наверняка уже успела поссориться с Го и Коу, а отец, вероятно, сидел на кухне, уставившись в одну точку, и боялся поднять глаза. Но здесь, на этой высоте, всё это казалось далёким и неважным. Она прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. — Ты чего не спишь? — раздался сонный, хрипловатый голос за спиной.       Эллен обернулась. Риндо сидел на стуле, потирая шею, и смотрел на неё с лёгким недоумением. Его глаза ещё не привыкли к свету, и он щурился, как кот. — Уже утро, — ответила Эллен. — А ты проспал всё самое интересное. — И что же интересного случилось? — Ничего, — она улыбнулась. — Это и было самое интересное.       Риндо посмотрел на неё, потом на брата, который всё ещё спал на полу, издавая тихие, почти мурлыкающие звуки. Его футболка задралась ещё выше, и Риндо, вздохнув, подошёл к нему и натянул ткань обратно. — Идиот, — сказал он беззлобно. — Не буди, — попросила Эллен. — Пусть спит. — Он проспит до обеда, — Риндо пожал плечами. — Он всегда так. Может проспать апокалипсис. — Тогда мы успеем приготовить завтрак, — Эллен кивнула на холодильник. — Если у тебя есть творог, сметана, хлеб и немного зелени.       Риндо замер и посмотрел на неё с подозрением. — Ты собираешься готовить? — уточнил он. — Не просто разогреть, а готовить? — Я собираюсь приготовить завтрак, который едят у меня на родине, — ответила Эллен, открывая холодильник. — По крайней мере, те, у кого нет денег на фуа-гра и улитки. — Это звучит угрожающе, — заметил Риндо, но подвинулся, освобождая ей место.       Эллен достала творог — нашла его на нижней полке, рядом с йогуртами, — сметану, пучок укропа и нарезанный батон. Риндо молча наблюдал, как она смешивает всё в миске, добавляет щепотку соли и перца, а потом намазывает получившуюся массу на хлеб. Сверху — несколько веточек укропа, которые она уложила с почти хирургической точностью. — Это называется «kohupiimavõileib», — сказала она, ставя перед ним тарелку. — В переводе с эстонского — «творожный бутерброд». Моя бабушка делала такие каждое утро. Она говорила, что это даёт силы на целый день.       Риндо взял бутерброд, повертел в руках, рассматривая как инопланетный объект. — И ты это ела в детстве? — Каждое утро, — ответила Эллен, садясь напротив. — Пока не попала в приют. Там кормили овсянкой, которая пахла клеем.       Риндо откусил. Жевал долго, сосредоточенно, как будто пытался разобрать каждый ингредиент по отдельности. Потом проглотил и посмотрел на неё. — Это… — он задумался. — Это неожиданно вкусно. — Удивительно, правда? — усмехнулась Эллен. — Иногда простое лучше сложного.       Она взяла бутерброд себе и откусила маленький кусочек. Вкус детства — солёный, нежный, с кислинкой сметаны — накрыл её с головой. На секунду ей показалось, что она снова маленькая девочка на кухне в Таллине, а бабушка сидит напротив и улыбается. Но бабушки больше не было. И той кухни тоже. Остались только бутерброды.       Риндо съел свой быстро, потянулся за вторым. — Ты могла бы открыть кафе, — сказал он с набитым ртом. — Эстонская кухня. Заманивать туристов. — Я могла бы открыть кафе, если бы не убивала людей, — спокойно ответила Эллен.       Риндо поперхнулся, но промолчал. — Это была шутка, — добавила она, но не улыбнулась. — Я знаю, — он допил колу, которая осталась с вечера. — Но в каждой шутке… — Не продолжайте, — раздался сонный голос с пола.       Они обернулись. Ран сидел, потирая затылок, и смотрел на них заспанными, но уже чуть заинтересованными глазами. Его косички растрепались, на щеке отпечатался край половицы, а футболка снова задралась. — Чем это пахнет? — спросил он, принюхиваясь. — Эстонией, — ответил Риндо, протягивая ему бутерброд. — Держи. Это творог. Не бойся, не отравишься.       Ран взял, откусил, помолчал секунду, а потом медленно кивнул. — Неожиданно, — сказал он. — Я думал, там едят только селёдку и картошку. — Это стереотипы, — ответила Эллен, откидываясь на спинку стула. — Мы вообще очень разносторонние.       Она смотрела, как братья едят её завтрак, как Риндо тянется за третьим бутербродом, а Ран, прожевав, закрывает глаза и почти урчит от удовольствия. И чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое. Не любовь. Не страсть. Что-то другое. То, чего у неё никогда не было.       Она была нужна. Просто так. Не как убийца, не как свидетель, не как обуза. Как человек, с которым можно молчать, смеяться, есть эстонские бутерброды и не бояться, что завтра всё рухнет. — Давайте ещё чай, что ли, — предложил Ран, дожевав второй бутерброд. — А то этот ваш эстонский завтрак суховат.       Эллен улыбнулась и встала за чайником.       Впервые за долгое время ей не хотелось убегать.       Они доели завтрак в почти полной тишине — только звон ложек о тарелки и редкие комментарии Рана о том, что эстонская кухня «не так уж плоха, если закрыть глаза на отсутствие мяса». Эллен улыбалась, но внутри неё уже зарождалось тревожное чувство. Нужно было возвращаться. Дом, Эмилия, Коу, отец — всё это ждало её там, внизу, в городе, который она начала привыкать называть своим.       Риндо вызвался проводить её хотя бы до станции, но Эллен отказалась. Сказала, что хочет пройтись одна, подышать утренним воздухом, собраться с мыслями. Ран только пожал плечами — он уже переключился на телефон, листая сообщения от очередной «знакомой». Риндо смотрел на неё дольше, чем следовало, но спорить не стал. — Напиши, когда доберёшься, — сказал он на прощание. — Напишу, — пообещала Эллен и вышла.       Утренний Роппонги был совсем другим — не таким, каким она запомнила его вчера вечером. Неон погас, улицы опустели, лишь редкие прохожие спешили по своим делам, и воздух пах сыростью и выхлопными газами. Эллен шла не спеша, засунув руки в карманы ветровки, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера она чувствовала себя чужой в этом городе, а сегодня — почти своей. Почти.       Она свернула в переулок, который вел к станции, и сразу поняла, что сделала ошибку. Они стояли втроём — Коко, Инупи и ещё один парень, которого она никогда не видела раньше. Коко — с вечной своей усмешкой, чёрными волосами, падающими на глаза, и руками в карманах. Инупи — высокий блондин с холодными голубыми глазами, застывший рядом с ним, как статуя. А третий… третий сидел на капоте чёрной машины, закинув ногу на ногу, и смотрел на неё так, будто она была букашкой, которую он собирался раздавить.       Эллен замерла. — О, смотри-ка, — протянул Коко, и его голос разнёсся по пустому переулку. — Наша маленькая иностранка. Ты чего шастаешь одна в такую рань? Не боишься? — Вас бояться — себя не уважать, — ответила Эллен, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Сердце уже колотилось где-то в горле, но она не показывала страха. — А язык у тебя всё такой же острый, — усмехнулся Коко, делая шаг в её сторону. — Не надоело ещё? Может, мы поможем тебе его притупить?       Инупи молчал. Он смотрел на неё своими прозрачными глазами, и в его взгляде не было ни угрозы, ни насмешки — только холодное, спокойное наблюдение. — Оставьте, — раздался голос с машины.       Третий спрыгнул на асфальт. Эллен видела его фотографии в интернете — бело-голубые волосы, длинные, уложенные назад, племенные татуировки в виде завитков на левой стороне шеи, уходящие под воротник красной куртки. Но вживую он казался другим — более… настоящим. Более огромным. Он возвышался над ней почти на тридцать сантиметров, и его массивное, мускулистое тело, казалось, состояло из одних острых углов и скрытой силы. Он был похож на памятник самому себе — неподвижный, уверенный, пугающий. Куртка Чёрного дракона сидела на нём как вторая кожа, распахнутая на груди, открывая татуировки и рельеф мышц.       Тайджу Шиба. Эллен видела его фотографии в интернете, но вживую он казался другим — более… настоящим. Более опасным.       Он подошёл к ней, не спеша, как хищник, который уже знает, что добыча никуда не денется. Его глаза — золотисто-карие, почти янтарные — смотрели на неё с высоты его роста, и в них не было ничего, кроме ледяного, равнодушного любопытства. Один глаз был прищурен чуть сильнее другого, отчего его лицо казалось перекошенным в вечной, безумной усмешке. — Ты — Сара? — спросил он, останавливаясь в шаге от неё. — Или Эллен? Я слышал, у тебя два имени. Два лица. Две жизни. Интересно, какое из них настоящее? — А ты — Тайджу? — ответила она, поднимая подбородок, хотя внутри всё оборвалось. — Я слышала, у тебя репутация психопата.       Он улыбнулся. Это была не добрая улыбка — скорее, оскал, в котором читалось болезненное удовольствие. — Психопата? — переспросил он, склонив голову набок. — Обидно. Я предпочитаю «реалист». Я просто вижу людей такими, какие они есть. А ты, Эллен… — он сделал паузу, будто пробуя её имя на вкус. — Ты — никто.       Он прошёлся вокруг неё медленно, как хищник, обходящий добычу. Эллен чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, липкий, почти осязаемый. — Мелания много о тебе рассказывала, — сказал он, оказавшись у неё за спиной.       Эллен замерла. Внутри неё что-то оборвалось. Мелания. Её мать. Женщина, которая мучила её годами. Женщина, которая вручила ей нож и подвела к сестре. Женщина, которая теперь… Эллен не знала, где она теперь. И боялась узнать. — Кстати, у меня для тебя новости, — продолжил Тайджу, заметив её реакцию. Его голос стал почти ласковым, как у кота, который играет с мышью. — Меланию выпустили. Психиатрическая больница больше не держит таких, как она. Сказали, что она здорова. Представляешь? Здорова.       Эллен почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось где-то в горле, сдавливая дыхание. Мать на свободе. Женщина, которая заставила её убить сестру. Женщина, которая избивала её годами. Женщина, которая теперь… — Она теперь работает на нас, — сказал Тайджу, не скрывая удовольствия. — На «Чёрных Драконов». Говорит, что хочет вернуть долги. И знаешь, она очень… усердная.       Эллен не могла дышать. Лёгкие отказывались работать. Горло сжалось так, что она не могла ни говорить, ни кричать. Паника накрывала её с головой — липкая, холодная, невыносимая. Она слышала, как кровь стучит в ушах. Как сердце пытается выпрыгнуть из груди. — А Эмилия? — выдохнула она, хотя уже знала ответ. — Твоя сестра? — Тайджу усмехнулся. — Тоже с нами. Мать привела её. Сказала, что семья должна быть вместе. — Он рассмеялся — тихо, безрадостно. — Теперь вы все работаете на меня. Кроме тебя, конечно. Ты пока не в счет.       Эллен почувствовала, как внутри неё что-то ломается. Эмилия. Её сестра, которая приехала в дом Го, которая спала на диване в зале, которая скандалила с Коу и требовала денег — она была не просто гостьей. Она была агентом. Шпионкой. Или хуже. — Она приехала не просто так, — сказала Эллен, и голос её прозвучал чужим, далёким. — Конечно, нет, — ответил Тайджу, наклоняясь к её лицу. — Она приехала присмотреть за тобой. Мать хотела знать, где ты, чем занимаешься, с кем встречаешься. — Он сделал паузу. — С братьями Хайтани, например. Интересная компания, Эллен. Очень интересная.       Она смотрела на него, но видела только мать. Её лицо. Её холодные глаза. Её руки, которые вкладывали нож в детские пальцы. А теперь эти же руки тянулись к ней из темноты, через океан, через годы. — Мелания говорила, что ты «маленькая смерть», — продолжил Тайджу, выпрямляясь. — Что ты убила человека в восемь лет. Что ты хладнокровная, расчётливая, опасная. — Он рассмеялся. — Я представлял тебя совсем другой. Высокой. Сильной. С глазами, в которых нет ничего, кроме пустоты. А ты…       Он окинул её взглядом с ног до головы. — А ты просто тощая девчонка, которая даже завтрак себе не может нормально купить. Кожа да кости. Анорексичка. Ты даже на ногах еле стоишь. И это — «маленькая смерть»? Смешно. — Я стою, — выдавила она, хотя ноги действительно дрожали. — И я не обязана соответствовать твоим ожиданиям. — О, не обязана, — согласился Тайджу. — Но ты обязана знать, что теперь ты под моей колпаком. Твоя мать, твоя сестра — они мои. И если ты сделаешь что-то не так, они заплатят. Или ты заплатишь. Я ещё не решил.       Он ударил.       Эллен не успела среагировать. Его кулак — тяжёлый, как кувалда — врезался ей в скулу, и мир перевернулся. Она упала на асфальт, и падение показалось ей почти облегчением. Потому что на асфальте она могла хотя бы не стоять. Могла не смотреть в его глаза. Могла не слышать эти имена — Мелания, Эмилия, Мелания, Эмилия — которые теперь навсегда сплелись с «Чёрными драконами». — О, смотрите, — Тайджу наклонился над ней, и его лицо было совсем близко. Эллен видела каждую пору на его коже, каждую царапину на скулах, каждый завиток татуировки, уходящей под воротник. Его дыхание — горячее, с мятным привкусом — обжигало её разбитую губу. — Кровь. Настоящая. А я думал, у тебя вместо неё вода.       Он провёл пальцем по её щеке — медленно, почти нежно, собирая капли. Эллен чувствовала, как его грубая кожа царапает свежую рану. Он поднёс палец к глазам, рассматривая красное пятно на подушечке, словно это было нечто драгоценное. — Красная, — повторил он, облизнув палец. — Горячая. Солёная. Значит, ты всё-таки человек. А я уж было подумал, что ты кукла. Пластмассовая. Пустая.       Он схватил её за подбородок — резко, грубо, впиваясь пальцами в челюсть так, что кости захрустели. Эллен почувствовала острую боль, и перед глазами поплыли красные круги. Он повернул её голову из стороны в сторону, как товар на рынке, как фермер, оценивающий скотину перед продажей. Его глаза скользили по её лицу — по разбитой губе, по наливающейся синяком скуле, по запавшим щекам, по бледной, почти прозрачной коже. — У тебя красивое лицо, — сказал он задумчиво, и в его голосе не было комплимента — только констатация факта, холодная и безразличная. — Жалко будет, если его испортить. Но, знаешь… — он усмехнулся, и его усмешка была похожа на оскал. — Мне почему-то не жалко. Ты не моя. Ты даже не своя. Ты — ничья. Ты — никто.       Он разжал пальцы и резко толкнул её голову — так, что она ударилась затылком об асфальт. В глазах потемнело, и на секунду Эллен показалось, что она теряет сознание. Мир распался на миллион осколков — серое небо, красная куртка, золотистые глаза, которые смотрели на неё сверху вниз с ледяным равнодушием. — Мелания говорила, что ты сильная, — продолжил Тайджу, выпрямляясь во весь свой огромный рост. Он возвышался над ней, как башня, как памятник своей же жестокости. — Что ты «маленькая смерть». Что ты убиваешь без колебаний. Что твои руки по локоть в крови. — Он развёл руками, изображая удивление. — А я вижу просто дохлую кошку. Которую даже давить неинтересно. Ты даже встать не можешь. Ты даже дышишь через раз. Как ты собираешься кого-то убивать, если сама еле жива?       Он пнул её сумку — небрежно, с ленцой, как футболист, пинающий мяч на тренировке. Сумка отлетела к стене, ударилась о кирпичи, рассыпав содержимое по асфальту. Тетради, ручки, ключи, пакетик с остатками вчерашнего бутерброда — всё это разлетелось в разные стороны, как осколки её хрупкой, иллюзорной безопасности. — Посмотри на себя, — сказал он, указывая на лужу рядом с её головой. В мутной, подёрнутой масляной плёнкой воде отражалось её лицо — бледное, с разбитой губой, с распухшей скулой, с глазами, в которых застыл ужас. — Худющая. Бледная. С разбитой губой. Ты похожа на труп. Только дышишь ещё. И то — с трудом.       Он отвернулся от неё, будто она перестала существовать. Будто она была не человеком, а мусором на обочине, который можно просто перешагнуть и забыть. — Я разочарован, — сказал он, обращаясь к Коко и Инупи. Его голос эхом разнёсся по пустому переулку, отражаясь от стен. — Я ожидал боя. Я ожидал, что она хотя бы попытается меня ударить. Я ждал этого момента — думал, что увижу в её глазах что-то. Бешенство. Ненависть. Жажду крови. А она просто лежит и смотрит. Как собака, которую переехала машина. Как щенок, который даже не понимает, что его сейчас добьют.       Он покачал головой — медленно, с театральным сожалением. — Мелания потеряла хватку. Или она просто хотела меня напугать. Но я не пугаюсь, Эллен. — Он снова посмотрел на неё, и в его глазах не было ничего — ни злости, ни жалости, ни интереса. Только пустота. Такая же пустота, которую он видел в ней. — Я не пугаюсь никого и ничего. А ты — пустое место. Ты — дырка в реальности, которую даже нечем залатать. — Тайджу-сан, — Коко сделал шаг вперёд. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалось напряжение. — Она и правда никакая. Не стоит возиться. Посмотри на неё — она даже не понимает, где находится. Ты сломал её одним ударом. Зачем тебе это?       Тайджу посмотрел на Коко долгим, изучающим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, раздражение, может быть, любопытство. — Ты прав, — ответил он наконец, отводя взгляд. — Она не стоит моего времени. Но мне жаль, что я вообще на неё его потратил. — Он снова посмотрел на Эллен сверху вниз. — Если ты когда-нибудь захочешь доказать, что ты не просто мусор, — сказал он, и в его голосе появилась новая нота — почти вызов, — приходи. Я дам тебе шанс. Один шанс. Я даже ударю первым, чтобы уравнять шансы. Но сейчас… сейчас ты даже не заслуживаешь того, чтобы я на тебя смотрел.       Он повернулся к ней спиной. Его красная куртка мелькнула в утреннем свете, и Эллен вдруг подумала, что это похоже на пламя. На пожар, который сжигает всё на своём пути. И она — просто ещё одно полено в этом костре. — У неё приступ паники, — сказал Инупи. Его голос прозвучал ровно, без эмоций, но в нём была какая-то странная, почти человеческая нотка. — Она не может дышать. Её сердце может не выдержать.       Тайджу остановился. На секунду Эллен показалось, что он обернётся. Что в нём проснётся что-то — человеческое, живое. Но он только пожал плечами. — Это не моя проблема, — ответил он, не оборачиваясь. — Пусть учится дышать. Или не учится. Мне всё равно. Если она умрёт — Мелания найдёт другую игрушку. Если выживет — я найду её сам.       Он сел в машину и хлопнул дверью. Звук был глухим, тяжёлым, похожим на выстрел. Инупи молча скользнул на пассажирское сиденье. Коко задержался на секунду, посмотрел на Эллен — на её трясущиеся руки, на её побелевшие губы, на её глаза, которые смотрели в никуда. — Дыши, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Просто дыши. Считай до десяти. Это помогает. Ты не первая, кто встретился с ним. И не последняя. Но ты жива. Это главное.       Он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Развернулся и ушёл.       Машина уехала, оставив после себя запах бензина и тишину. Тяжёлую, давящую, почти осязаемую.       Эллен осталась одна.       Она лежала на асфальте, глядя в серое утреннее небо, и пыталась вспомнить, как это делается — дышать. Один. Два. Три. Воздух не шёл. Четыре. Пять. Лёгкие отказывались работать. Шесть. Семь. Восемь. Грудь сдавило, как тисками. Девять. Десять.       Она вдохнула. Резко, судорожно, почти захлебнувшись. Воздух обжёг горло. Она закашлялась, сплюнула кровь на асфальт и снова вдохнула. Второй раз было легче. Третий — ещё легче.       Она села. Мир качнулся, но удержался на месте. Она посмотрела на свои руки — они дрожали. На колени — разбитые, в ссадинах. На сумку — рассыпанную у стены.       Она встала. Шатаясь, держась за холодную кирпичную стену, она подошла к своим вещам и начала собирать их. Ручки. Тетради. Ключи. Пакетик с бутербродом, который она не доела. Всё это было таким маленьким, таким хрупким, таким ненужным.       Она вытерла разбитую губу тыльной стороной ладони. Кровь уже почти остановилась, но на коже осталось красное пятно — как клеймо, как напоминание.       Она пошла.       Не туда, где ждал дом. Не туда, где ждал отец. А туда, где можно было просто сесть и не думать. Туда, где не было Драконов, не было Тайджу, не было Мелании, не было крови на асфальте.       Она шла, и каждый шаг отдавался болью в скуле, в колене, в груди. Но она шла. Потому что если она остановится — они победят. Если она упадёт — они будут правы. А она не хотела, чтобы они побеждали. Никогда.       Она шла, и её тень тянулась за ней по асфальту — длинная, тонкая, почти невесомая. — Я не сломаюсь, — прошептала она одними губами. — Ты слышишь, Мелания? Я не сломаюсь. Никогда.       Ветер унёс её слова в пустоту.       Но она всё равно продолжала идти.       Она шла долго. Не разбирая дороги, не глядя по сторонам, не обращая внимания на редких прохожих, которые оборачивались ей вслед. Её шаги были механическими, автоматическими — ноги несли тело вперёд, а мысли блуждали где-то в темноте, куда не проникал свет. Мир вокруг потерял чёткость — дома сливались в серые пятна, голоса людей звучали как далёкий шум прибоя, а солнце, которое уже поднялось достаточно высоко, не грело. Оно просто висело на небе, тусклое и равнодушное, как лампочка в коридоре психиатрической лечебницы.       Мелания. Эмилия. Чёрные драконы.       Эти три слова бились в голове, как пули в железной коробке. Мать вышла на свободу. Мать работает на Тайджу. Мать привела с собой сестру. Они обе теперь — часть того самого монстра, который только что избил её до полусмерти. Эллен пыталась представить, как Мелания — с её идеальной укладкой, с её ледяными глазами, с её голосом, который умел быть таким ласковым и таким убийственным одновременно, — докладывает Тайджу. «Она слабая. Она ничего не сможет. Она боится». Или, может быть, мать говорила другое: «Она опасна. Не спускай с неё глаз. Она убьёт тебя, если ты дашь ей шанс». Эллен не знала, что хуже.       Она остановилась у светофора, глядя на красный свет, но не видя его. Внутри неё было пусто. Не больно, не страшно, не зло. Пусто. Как в колодце, из которого выкачали всю воду. Как в том самом доме, где она выросла, где каждый угол был пропитан кровью и слезами. Мелания всегда умела делать ей больно. Но теперь она нашла новый способ — не трогать саму Эллен, а уничтожать всё вокруг неё. Забирать её прошлое. Забирать её настоящее. Забирать будущее, которого у Эллен никогда не было.       Зелёный загорелся, и она перешла дорогу, даже не заметив, как это произошло. Её отражение в витринах было бледным, разбитым — опухшая скула, рассечённая губа, синяк, который уже начинал темнеть, переходя из багрового в фиолетовый. Она выглядела как жертва. Как та самая девочка, которой она поклялась никогда больше не быть.       Ноги сами привели её к маленькой кафешке на углу — той самой, где они вчера сидели с Риндо. Стеклянная дверь звякнула колокольчиком, и Эллен вошла внутрь, чувствуя, как тепло ударяет в лицо. Здесь пахло кофе и ванилью, свежей выпечкой и чем-то ещё — корицей, кажется. Здесь было тихо. Здесь никто не знал, что она — «маленькая смерть». Что её мать — психопатка, работающая на мафию. Что её сестра — предательница, которая притворялась, что хочет воссоединиться с семьёй, а на самом деле шпионила для врага. Она подошла к стойке, не глядя на бармена, и тихо сказала: — Самый дешёвый кофе, пожалуйста.       Бармен — молодой парень с усталыми глазами, в засаленном фартуке и с татуировкой на шее — кивнул. Он посмотрел на её разбитое лицо, но ничего не спросил. В Токио люди привыкли не задавать лишних вопросов. Через минуту он поставил перед ней маленькую чашку чёрного, горького напитка — крепкого, обжигающего, такого, какой она любила. Эллен взяла её, заплатила мелочью, найденной на дне кармана, и отошла к дальнему столику у окна. Села, прижав ладони к горячей керамике, и уставилась в одну точку на стене — туда, где обои чуть отошли от угла, открывая голый бетон.       Кофе стыл. Она не пила. Просто держала чашку, чувствуя, как тепло переходит от неё к пальцам, от пальцев — к запястьям, от запястий — дальше, в грудь, где всё ещё пульсировала тупая, ноющая боль. Боль от удара. Боль от предательства. Боль от того, что она снова осталась одна.       Она не заметила, как к ней подсели. — Эй, — раздался мягкий, обеспокоенный голос. — С тобой всё в порядке?       Эллен подняла глаза. Перед ней сидели две девушки.       Первая — Хината Тачибана. Эллен видела её раньше — в школе, в коридорах, иногда в столовой. Хината была тихой, почти незаметной, но сегодня в её взгляде была такая искренняя тревога, что Эллен на секунду забыла, как дышать. У Хинаты были длинные тёмные волосы, собранные в хвост, большие карие глаза, которые умели смотреть прямо в душу, и мягкая, добрая улыбка, которая появлялась даже тогда, когда она не улыбалась. На ней была простая белая блузка и синяя юбка — школьная форма, которую она носила с какой-то особой, почти монашеской скромностью. Она вся была как утро — светлая, чистая, спокойная.       Вторая была совсем другой. Эмма Сано. Эллен знала её понаслышке — девушка с короткими светлыми волосами, уложенными в небрежную стрижку, с яркими, живыми глазами и лёгкой улыбкой, которая не исчезала даже тогда, когда она смотрела на разбитое лицо Эллен. На Эмме была простая футболка с принтом какой-то рок-группы, джинсы с потёртыми коленями и кеды, которые видели лучшие времена. На шее у неё болтался маленький кулон в виде дракона — такой же, как у братьев Хайтани. Эмма не была красавицей в классическом смысле — её лицо было слишком резким, черты — слишком острыми, а взгляд — слишком прямым. Но в ней было что-то притягательное, какая-то внутренняя сила, которая заставляла людей тянуться к ней. Она вся была как день — яркая, шумная, живая. — Ты вся в крови, — сказала Эмма, наклоняясь ближе. Её голос был твёрдым, но не грубым — в нём чувствовалась забота, которую не спрятать за маской безразличия. — Кто тебя так? — Никто, — ответила Эллен, отворачиваясь к окну. На стекле отражался её профиль — разбитый, чужой. — Упала. — Упала? — Хината не поверила. Она переглянулась с Эммой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Ты же разбита. Это не похоже на падение. У тебя на скуле синяк, губа рассечена, и ты держишься за бок — я заметила, когда ты шла. Ты ударилась о землю лицом и боком одновременно? — Я сказала: упала, — повторила Эллен, сжимая чашку так, что побелели костяшки. Её голос был ровным, холодным, как лёд, но внутри неё всё дрожало.       Девушки замолчали. Но не ушли. Хината пододвинулась ближе, осторожно, как к раненому зверьку, и положила ладонь на стол — не касаясь, просто рядом. Её пальцы были тонкими, с аккуратными ногтями, без лака — она явно не принадлежала к тем девушкам, которые тратят часы на макияж и маникюр.       Эмма же действовала иначе. Она встала, подошла к стойке, заказала три чашки чая и принесла их, поставив одну перед Эллен. Чай был зелёным, с жасмином — пахло цветами и летом. — Пей, — сказала она, садясь напротив. — Это согревает. — Я не хочу, — ответила Эллен, даже не взглянув на чашку. — Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. — Эмма сложила руки на груди и посмотрела на неё тем особым взглядом, который не терпел возражений. — Ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь. Твои руки дрожат, ты бледная как мел, и под глазами такие круги, будто ты не спала неделю. Чай не решит твоих проблем, но хотя бы не даст замёрзнуть.       Эллен посмотрела на неё. В глазах Эммы не было жалости — только упрямство и какая-то странная, почти материнская забота. Такая же, какой не хватало Эллен всю жизнь.       Хината молчала, но её присутствие было таким же тёплым, как чай в чашке. Она не давила, не лезла с расспросами, просто сидела рядом, и этого почему-то было достаточно. — Мы не оставим тебя одну, — сказала Хината тихо. — Даже если ты не хочешь говорить. Даже если ты нас прогонишь. Мы всё равно будем рядом. Потому что тебе нужна помощь, а ты не умеешь её просить.       Эллен хотела сказать, чтобы они ушли. Хотела сказать, что она не нуждается в их жалости, что она привыкла справляться одна, что она — «маленькая смерть», и у таких, как она, не бывает подруг. Но слова застряли в горле. Потому что на самом деле — в самой глубине, куда она никого не пускала, — ей хотелось, чтобы кто-то остался. Чтобы кто-то сказал: «Ты не одна». Даже если это была ложь.       Она не пила чай. Но и не прогоняла их.       Они сидели втроём за маленьким столиком, и тишина постепенно переставала быть тяжёлой. Хината и Эмма не пытались её разговорить — они просто были рядом. Эмма иногда комментировала что-то, что видела на улице — например, как мужчина в деловом костюме пытался поймать такси и чуть не упал в лужу. Хината тихо смеялась, прикрывая рот ладонью, и Эллен вдруг поймала себя на мысли, что этот смех — такой искренний, такой незамутнённый — действует на неё успокаивающе.       Через полчаса, когда Эллен всё ещё молчала, а девушки всё ещё сидели рядом, Хината не выдержала. — Мы отведём тебя в больницу, — сказала она, вставая. Её голос был мягким, но твёрдым — она не собиралась спорить. — У тебя рассечена губа, и синяк на скуле — это может быть опасно. Что если у тебя сотрясение? Что если трещина в кости? — Не надо, — ответила Эллен, отодвигая остывший кофе. — Надо, — отрезала Эмма. Она уже надела куртку и стояла, подперев рукой бок. В её позе было что-то вызывающее — она явно привыкла добиваться своего. — Ты можешь не говорить, что случилось. Но мы не можем смотреть, как ты истекаешь кровью. Это не обсуждается. Пошли.       Эллен поднялась. Не потому, что хотела. А потому, что сил спорить не было. В голове всё ещё гудело — от удара, от слов Тайджу, от мыслей о матери. Она чувствовала себя старой. Изношенной. Сломанной.       В больнице было светло и чисто. Белые стены, белые халаты, белый свет. Эллен ненавидела этот цвет — он напоминал ей о палатах, о психушках, о матери, которая сидела напротив неё на принудительном лечении и улыбалась той самой улыбкой, которая означала: «Я ещё вернусь». Врач — пожилой мужчина с добрыми, морщинистыми глазами и аккуратной седой бородкой — осмотрел её, промыл раны, наложил пластырь на разбитую губу. Его руки были тёплыми и умелыми — он явно знал своё дело. — Вам нужно снять побои и написать заявление в полицию, — сказал он, глядя на неё поверх очков. — Нет, — ответила Эллен. — Вас избили, — мягко возразил он. — У вас гематома на скуле, рассечение губы, ушибы рёбер. Это не результат падения. — Я упала, — повторила она, глядя ему прямо в глаза. Её взгляд был пустым, как у куклы.       Врач вздохнул. Он видел таких, как она, много раз — подростков, которые отказывались от помощи, которые боялись говорить правду, которые предпочитали страдать в тишине. Он выписал ей обезболивающее, дал направление на рентген, чтобы исключить трещину в кости, и отпустил, бросив на прощание короткое: — Берегите себя. И запомните: молчание не всегда защищает.       Хината и Эмма ждали её в коридоре. Хината сидела на пластиковом стуле, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку. Эмма расхаживала взад-вперёд, нервно теребя край своей футболки. Когда Эллен вышла, они переглянулись, но ничего не сказали. Просто взяли её под руки — не спрашивая, не предлагая, просто делая — и повели на улицу. — Теперь гуляем, — объявила Эмма, когда они оказались на свежем воздухе. Солнце уже поднялось выше, и воздух стал теплее. — Тебе нужно отвлечься. Нельзя сидеть и пережёвывать то, что случилось. Это только хуже. — Я хочу домой, — ответила Эллен. Её голос был безжизненным, как у робота. — Домой ты успеешь, — отрезала Эмма. — А сейчас мы идём в парк. Там есть скамейка, с которой видно всю Токийскую башню. Ты её видела? — Видела. — Тогда посмотришь ещё раз. С высоты. Или с низу. Неважно. Главное — не в четырёх стенах.       Они гуляли час, а может, два. Эллен не следила за временем. Она шла между Хинатой и Эммой, слушая их разговоры — о школе, о друзьях, о глупых вещах, которые казались ей такими далёкими. Хината рассказывала о младшем брате, который постоянно попадал в неприятности, о том, как он вчера разбил окно в школе, играя в мяч, и как учительница вызвала родителей. Эмма жаловалась на то, что её старший брат слишком много работает и совсем не уделяет ей времени, что она уже неделю не видела его дома, что он даже на сообщения не отвечает. — У тебя есть братья? — спросила Хината, когда они сели на скамейку в парке. С этого места действительно была видна Токийская башня — красная, ажурная, похожая на гигантского паука, застывшего среди небоскрёбов.       Эллен задумалась. Рео. Риндо. Ран. Они не были её братьями по крови, но почему-то именно они пришли на ум. Рео, который обнимал её по ночам, когда ей было страшно. Риндо, который слушал её исповедь в кафе и не отвернулся. Ран, который… который просто был рядом, даже когда ей не нужна была его помощь. — Есть, — ответила она коротко. — И они знают, что с тобой случилось? — спросила Эмма, вытягивая ноги и закидывая руки за голову. — Нет. — Почему?       Эллен не ответила. Она смотрела на башню, на маленькие машинки, которые ползли по дорогам, на людей, которые казались отсюда крошечными, как муравьи. И думала о том, что каждый из этих муравьёв носит в себе свою боль. Свою войну. Своих монстров.       Солнце уже клонилось к закату, когда её телефон завибрировал в кармане. Первый звонок. Ран. Она сбросила. Второй. Риндо. Сбросила. Третий. Снова Ран. Четвёртый. Снова Риндо. Они названивали по очереди, как будто договорились, как будто боялись, что она не ответит. Телефон вибрировал снова и снова, и Эллен смотрела на экран, на котором высвечивались их имена, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то — не злость, не раздражение. Стыд. Ей было стыдно, что они волнуются. Стыдно, что они хотят ей помочь. Стыдно, что она не может им рассказать правду. — Кто это? — спросила Хината, заметив её напряжённое лицо. — Никто, — ответила Эллен и выключила телефон. Экран погас, и на секунду ей показалось, что вместе с ним погас и мир вокруг. — Тебе пора домой? — спросила Эмма, вставая и отряхивая джинсы. — Мы проводим. — Не надо, — сказала Эллен, тоже поднимаясь. — Меня встретят. — Кто? — Эмма прищурилась, не веря ни единому слову. — Друзья.       Эмма и Хината переглянулись. Они не поверили, но спорить не стали. Хината протянула руку и осторожно сжала ладонь Эллен — её пальцы были тёплыми и мягкими, как пух. — Если захочешь поговорить, мы будем рядом, — сказала Хината. — Мы не навязываемся. Но если ты сама захочешь… ты знаешь, где нас найти.       Эмма просто кивнула, но в её глазах было что-то такое, от чего Эллен почти поверила, что это правда.       Она шла к дому медленно, каждый шаг давался с трудом. Солнце уже почти село, и улицы погружались в сумерки. Фонари ещё не зажглись, и город казался серым, безликим, чужим. Телефон она включила, когда до подъезда оставалось два квартала. Экран вспыхнул десятками пропущенных звонков и сообщений. Она не открыла ни одного.       Они ждали её у подъезда.       Ран и Риндо стояли, опираясь на свои байки, и даже издалека было видно, что они злы. Не просто раздражены — злы. По-настоящему. Так, как злятся только те, кому не всё равно. Ран курил — сигарета тлела в его пальцах, выпуская клубы дыма в вечернее небо. Его длинные блондинистые косички растрепались, на футболке были пятна — то ли от чая, то ли от чего-то ещё. Лицо было перекошено от ярости, но в глазах — в этих холодных сиреневых глазах — стояла боль. Риндо застыл рядом, как статуя, его руки были скрещены на груди, а глаза — такие же сиреневые, но более тёмные, почти фиолетовые — сверлили её с такого расстояния, что она почувствовала их тяжесть кожей. — Ты где была? — спросил Ран, когда она подошла. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Мы обзвонили все больницы. Все. От Роппонги до Синдзюку. — Гуляла, — ответила Эллен, стараясь пройти мимо.       Риндо перехватил её за руку — не грубо, но твёрдо, так, что она не могла вырваться, не привлекая внимания. Его пальцы были горячими — слишком горячими для такого холодного вечера. — Не уходи, — сказал он. — Мы знаем. Про то, что случилось в Роппонги. Про Тайджу.       Эллен замерла. Её сердце пропустило удар. — Откуда? — У нас есть свои источники, — ответил Ран, бросая сигарету на асфальт и затаптывая её носком ботинка. Он сделал это с такой силой, будто под подошвой был не окурок, а лицо Тайджу. — Вопрос не в этом. Вопрос в том, почему ты не сказала нам. Почему ты вообще пошла туда одна? — Я не пошла к нему. Мы случайно встретились. — Случайно? — Ран усмехнулся, но усмешка вышла горькой, почти болезненной. — Ты веришь в совпадения? Тайджу не случайно делает ничего. Он не из тех, кто гуляет по улицам без цели. Он тебя выследил. Или кто-то навёл. Кто-то, кто знал, где ты будешь.       Эллен молчала. Она смотрела на свои кеды — испачканные кровью, в пыли. Ей хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Стать невидимой. — Что ты ему сделала? — спросил Риндо. Его голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Почему он так взъелся на тебя? Вы знакомы раньше? — Нет, — ответила она, отводя взгляд. — Не ври, — Ран шагнул к ней, сокращая расстояние. Теперь они стояли так близко, что Эллен чувствовала запах табака и пота — запах злости и беспокойства. — Я вижу, как ты дрожишь. Это не просто страх. Это что-то другое. Он тебя знает. И ты знаешь его. Или не его, а кого-то, кто с ним связан.       Эллен сжала кулаки. Её ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Внутри неё поднималась волна — не злости, нет. Отчаяния. Усталости. Она не могла им рассказать. Не могла сказать, что её мать и сестра теперь работают на Чёрных драконов. Не могла признаться, что Мелания — психопатка, которая заставила её убить собственную сестру, — вышла на свободу и теперь охотится на неё через этих монстров. Не могла объяснить, что её собственная кровь предала её так же, как предавала всегда. — Это не ваше дело, — сказала она, и голос её прозвучал глухо, как из-под воды. — Не наше? — Риндо повысил голос — впервые за всё время их знакомства. Обычно он был сдержанным, почти безэмоциональным, но сейчас его прорвало. — Ты ночевала у нас, ела наш хлеб, спала на нашем диване, смотрела с нами фильмы, смеялась над нашими шутками, а теперь говоришь, что это не наше дело? — Я ничего у вас не просила, — ответила Эллен, и в её голосе появилась сталь. — Вы сами предложили. Вы сами сказали: «Оставайся». Вы сами пришли за мной. — Потому что мы думали, что мы… — Ран запнулся, подбирая слово. Его лицо исказилось — он явно боролся с желанием закричать. — Что? — Эллен посмотрела на него. — Друзья? — Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Друзья не лезут в душу. Друзья не требуют ответов. Друзья просто… рядом. И ждут. А не давят. — Мы и рядом, — сказал Риндо. — Но ты нас отталкиваешь. Каждый раз, когда мы пытаемся приблизиться, ты ставишь стену. Мы хотим помочь, а ты не даёшь. — Потому что вы не можете мне помочь, — выдохнула Эллен. — Никто не может. Это моя битва. Моя семья. Мои проблемы. Я сама должна с ними разобраться. — Твоя семья? — переспросил Ран. Его голос стал тише, но в нём появилась опасная нотка. — Ты говорила, что у тебя нет семьи. Что ты приёмыш. Что твоя мать в психушке, а отец — тряпка. — Я ошиблась, — ответила Эллен, и её голос дрогнул. — Она есть. И она хуже, чем вы думаете.       Она попыталась обойти их, но Ран снова преградил ей путь. Теперь он стоял вплотную, и Эллен видела каждую морщинку у его глаз, каждую царапину на его лице. — Мы не отпустим тебя, пока ты не расскажешь правду, — сказал он. — Мы будем стоять здесь всю ночь, если нужно. Мы будем ждать. Мы умеем ждать. — Не отпустите? — Эллен подняла на него глаза, и в них горел холодный, ледяной огонь. — Вы запрете меня? Ударите? Сделаете больно, как он? Вы такие же, как они?       Ран отшатнулся, будто она его ударила. Его лицо побледнело, а глаза расширились. — Ты не смеешь, — прошептал он. — Ты не смеешь нас сравнивать. — А ты не смей меня допрашивать, — ответила Эллен. — Я не ваша. Я не его. Я ничья. Я сама по себе. И если вы не можете этого понять, если вам нужно знать всё, чтобы остаться рядом, то… — Она сделала глубокий вдох. — То оставьте меня навсегда.       Она шагнула вперёд, и на этот раз они не остановили её. Ран опустил руку. Риндо отступил на шаг. Они смотрели, как она идёт к подъезду, как открывает дверь, как исчезает за ней, не обернувшись. Дверь закрылась с глухим стуком, и этот звук отдался в их сердцах, как выстрел.       Ран и Риндо остались стоять на улице. Ран запустил руку в волосы, рванул их так, что несколько прядей выпали из косичек, и выругался сквозь зубы — долго, грязно, с такой злостью, которую он обычно прятал за ленивой усмешкой. Риндо молча смотрел на закрытую дверь, и в его глазах застыла такая боль, которую нельзя было выразить словами. Боль от того, что его оттолкнули. Боль от того, что он не смог помочь. Боль от того, что она была права — они не могли её спасти. Не могли, потому что она сама не хотела, чтобы её спасали. — Она не вернётся, — сказал Риндо наконец. — Вернётся, — ответил Ран, но в его голосе не было уверенности. Он сам себе не верил.       Они сели на свои байки. Моторы взревели, и братья уехали в ночь — туда, где огни Токио смешивались с темнотой, где не было ни прошлого, ни будущего, только ветер и дорога. И чувство, что они потеряли что-то важное. Что-то, чего у них никогда не было.       А Эллен стояла за дверью подъезда, прижавшись спиной к холодной стене, и слушала, как затихает звук моторов. Внутри неё было пусто. Как в колодце, из которого выкачали всю воду. Как в доме, где умерла её бабушка. Как в комнате, где она убила свою сестру. Она не знала, сможет ли когда-нибудь наполнить эту пустоту снова. И боялась, что ответ — нет.       Она не помнила, как поднялась на лифте. Не помнила, как достала ключи. Не помнила, как открыла дверь. Помнила только взрыв — тот самый, который копился внутри неё с того самого момента, как Тайджу произнёс имя матери. Мелания. Эмилия. Предательство. Ложь. Эти слова жгли её изнутри, как раскалённое железо.       Дверь в квартиру распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Эллен влетела внутрь, не снимая обуви, не закрывая за собой дверь. Её ботинки оставляли грязные следы на светлом полу — следы крови, пыли, уличной грязи. Она не обращала внимания. Ей было всё равно. Внутри неё горел такой огонь, что она не чувствовала ничего, кроме этого пламени. — Эмилия! — крикнула она, и голос её разнёсся по прихожей, как удар грома. В нём было столько ярости, что стены, казалось, содрогнулись.       Первая дверь — ванная. Пусто. Эллен ударила по двери ногой так, что она ударилась о стену и чуть не сорвалась с петель. — Выходи, тварь! — крикнула она, заглядывая внутрь. Пусто.       Вторая — комната Рео. Пусто. Эллен рванула ручку, дверь распахнулась, ударившись о косяк. Постель была аккуратно застелена, игрушки сложены на полке — ничего не тронуто. Рео не было. И Эмилии тоже.       Третья — спальня Го. Пусто. Эллен выбила дверь ногой, не тратя времени на ручки. Древесина треснула, петли скрипнули. Она заглянула внутрь — никого. Только аккуратно заправленная кровать и закрытые шторы. — Эмилия, выходи, я знаю, что ты здесь! — кричала она, распахивая шкафы, заглядывая под кровати. — Не прячься! Ты всегда была трусихой, но сейчас ты от меня не спрячешься!       На шум из зала выбежал Коу. Он был в одних домашних штанах — футболку он, видимо, натягивал на ходу, но так и не успел. За ним, испуганно кутаясь в простыню, показалась девушка — та самая, которую Эллен видела на кухне в прошлый раз. Её глаза были расширены от страха, она прижимала ткань к груди и дрожала. — Какого чёрта? — рявкнул Коу, преграждая ей путь. — Ты что творишь? Ты вся в крови! Что случилось? Кто тебя так? — Уйди с дороги! — Эллен оттолкнула его с такой силой, что он пошатнулся и ударился плечом о косяк. — Ты с ума сошла? — крикнул он ей вслед, потирая ушибленное плечо. — Эллен, остановись!       Но она уже рванула дальше, не слыша его. Её сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь, а перед глазами всё плыло. Она видела только одну цель — найти Эмилию и заставить её ответить за всё.       Го вышел из кухни с полотенцем в руках — он вытирал тарелки. Увидев Эллен, её разбитое лицо, её горящие глаза, он замер на секунду, а потом шагнул к ней, протягивая руку. — Эллен, что случилось? Кто тебя так? — спросил он, пытаясь коснуться её плеча. — Не трогай меня! — закричала Эллен, отшатнувшись от его руки, как от огня. — Где она? Где Эмилия? — Она в зале, но, может быть, тебе нужно успокоиться? Ты вся дрожишь, у тебя кровь на лице… — Успокоиться? — Эллен рассмеялась — истерично, надрывно, почти безумно. — Ты предлагаешь мне успокоиться? После того, что я узнала? После того, что она сделала?       Она рванула в зал, расталкивая всё на своём пути. На журнальном столике стояла чашка с чаем — Эллен смахнула её на пол, даже не заметив. Фарфор разбился вдребезги, но она уже скрылась за дверью.       В зале на диване, поджав ноги, сидела Эмилия. На ней был шёлковый халат — розовый, с кружевами, волосы были распущены и падали на плечи блестящими локонами, на лице — маска спокойствия, которая бесила Эллен больше, чем если бы она усмехалась. Она смотрела в телефон, листая ленту, и даже не подняла головы, когда Эллен влетела в комнату. — А, сестрёнка, — протянула Эмилия, не отрываясь от экрана. — А мы тебя заждались. Где ты шлялась? Мы уже ужинать хотели. — Ты знала, — сказала Эллен, и голос её прозвучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Что знала? — Эмилия подняла бровь, но не подняла головы. — Что её выпустили!       Эллен подлетела к сестре и, не говоря ни слова, выбила телефон из её рук. Экран разбился об пол, и Эмилия наконец подняла на неё глаза. В них не было страха. Только злость и раздражение. — Ты совсем спятила? — прошипела Эмилия, вставая с дивана. — Это был подарок! — Мне плевать на твой подарок! — закричала Эллен. — Ты знала, что Меланию выпустили? Что она теперь работает на Чёрных драконов? Что она привела тебя сюда шпионить за мной? — Я не знаю, о чём ты говоришь, — ответила Эмилия, отводя взгляд. — Не ври мне! — Эллен ударила её. Не пощёчина — удар. Сжатым кулаком. С разворота. С такой силой, что Эмилия отшатнулась к окну, ударившись спиной о подоконник. Её халат распахнулся, волосы растрепались, а на щеке мгновенно расцвёл красный отпечаток. — Ты… — прошипела Эмилия, прижимая руку к щеке. — Ты совсем спятила! Я вызову полицию! — Вызывай! — закричала Эллен, шагая к ней. — Вызывай, пусть они узнают, что ты шпионка! Пусть узнают, что твоя мать — психопатка, которая работает на банду! Пусть узнают, что ты приехала сюда не жить, а следить за мной! — Я не шпионка! — Эмилия попыталась отступить, но упёрлась спиной в стену. — Мать просто попросила присмотреть за тобой! — Присмотреть? — Эллен рассмеялась, и в её смехе было столько боли, что Го, который вошёл в зал, замер на пороге. — Она попросила тебя присмотреть за мной? Или она попросила тебя докладывать, с кем я встречаюсь, куда хожу, что делаю? — Это одно и то же, — ответила Эмилия, и в её голосе появилась злость. — Она волнуется о тебе! — Волнуется? — Эллен повысила голос. — Она никогда не волновалась обо мне! Она заставила меня убить Лизу! Она избивала меня годами! Она отправила меня в приют, когда я стала ей не нужна! А теперь она волнуется? — Ты сама во всём виновата, — выплюнула Эмилия, и в её глазах вспыхнула ненависть. — Если бы ты была послушной, если бы ты не перечила матери, если бы ты делала, что тебе говорят, ничего бы этого не случилось! — Я должна была быть послушной? — Эллен шагнула к ней, сокращая расстояние. — Я должна была молчать, когда она меня била? Я должна была улыбаться, когда она давала мне нож? Я должна была благодарить её, когда она сделала меня убийцей? — Она хотела как лучше! — закричала Эмилия в ответ. — Лучше? — Эллен схватила её за ворот халата и притянула к себе. — Она хотела как лучше для себя! Для неё мы всегда были инструментами! Ты — её маленькая шпионка, я — её маленькая убийца! А Лиза… Лиза была просто ошибкой, которую она решила исправить! — Не смей говорить о матери! — Эмилия попыталась оттолкнуть её, но Эллен держала крепко. — А я буду! — крикнула Эллен. — Она — чудовище! И ты — такое же! Ты пришла в этот дом, ты притворялась, что хочешь быть семьёй, а сама докладывала ей каждый мой шаг! — Я делала это, чтобы защитить тебя! — выкрикнула Эмилия, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на мольбу. — Защитить? — Эллен разжала пальцы, и Эмилия отшатнулась назад. — Ты рассказала им о братьях Хайтани, да? Ты сказала, что я встречаюсь с ними? Ты навела Чёрных драконов на меня? — Я не знала, что они нападут, — ответила Эмилия, и её голос дрогнул. — Мать сказала, что они просто присмотрят за тобой. — Присмотрят? — Эллен указала на своё разбитое лицо. — Ты это называешь «присмотреть»? Тайджу ударил меня! Он избил меня на улице, как бездомную собаку! И ты — ты причастна к этому! — Я не хотела! — Эмилия закрыла лицо руками. — Я не знала, что он такой! — Ты не знала? — Эллен схватила её за запястья и оторвала руки от лица. — Ты не знала, что Тайджу — психопат? Ты не знала, что Чёрные драконы — убийцы? Ты не знала, что мать работает на них? Не ври мне, Эмилия! Ты всё знала! Ты просто не хотела знать! — Хватит! — Го шагнул между ними, разнимая сестёр. — Хватит! Эллен, ты вся в крови, тебе нужно… — Не лезь! — закричала Эллен, отталкивая его. — Это не твоё дело! — Это мой дом! — Го повысил голос — впервые за всё время, что Эллен его знала. — И здесь не будет таких разборок!       Он повернулся к Эмилии, и его лицо было бледным, но глаза горели. — Ты уходишь, — сказал он. — Сейчас же. — Что? — Эмилия опешила. — Ты не можешь… — Могу, — перебил её Го. — Это мой дом. И я не хочу, чтобы здесь жил шпион. Собирай вещи и уходи. Немедленно.       Эмилия посмотрела на него, потом на Эллен, потом на Коу, который стоял в дверях. Её лицо исказилось — от злости, от унижения, от чего-то ещё, что она не могла скрыть. — Вы ещё пожалеете, — сказала она, подбирая разбитый телефон. — Все вы. Мать не простит вам этого. Чёрные драконы не прощают. — Убирайся! — крикнула Эллен, и в её голосе было столько ненависти, что Эмилия вздрогнула.       Она вышла из зала, громко хлопнув дверью. Через несколько минут послышался звук открывающейся входной двери, а потом — тишина.       Эллен стояла посередине комнаты, тяжело дыша. Её руки дрожали. Всё тело дрожало. Она чувствовала себя пустой — выпотрошенной, как рыба на разделочной доске. — Эллен, — тихо сказал Го, протягивая к ней руку. — Давай поговорим. — Не надо, — ответила она, отступая. — Не сейчас. — Ты не можешь быть одна, — сказал он. — Я всегда была одна, — ответила Эллен. — И ничего.       Коу шагнул к ней. — Пошли, — сказал он, беря её за локоть. — Отойдём.       Он увёл её в комнату — ту, которую она делила с Рео. Закрыл дверь. Эллен стояла у кровати, глядя в одну точку на стене, и не двигалась. — Садись, — сказал Коу, указывая на кровать.       Она не села. — Садись, — повторил он, и на этот раз его голос был жёстче. — Ты сейчас упадёшь. У тебя ноги трясутся.       Эллен опустилась на край кровати, не чувствуя под собой поверхности. Коу сел рядом — не слишком близко, но достаточно, чтобы она чувствовала его тепло. — Дыши, — сказал он. — Просто дыши. Я видел, как ты задыхаешься в коридоре. — Я не могу, — прошептала она. — Всё идёт не так. — Знаю, — ответил он. — Но сейчас ты ничего не можешь изменить. Только дышать. Сосредоточься на дыхании. Забудь обо всём остальном.       Он сжал её ладонь — не нежно, не мягко, а крепко, почти до боли. И почему-то эта боль помогла. Эллен закрыла глаза и сделала вдох. Глубокий, медленный. Выдох. Ещё вдох. Ещё. — Всё будет хорошо, — сказал Коу, хотя они оба знали, что это неправда. — Не будет, — ответила она. — Будет, — повторил он, и его голос стал твёрже. — Потому что ты — живучая. Я видел таких, как ты. Вы не ломаетесь. Вы бьётесь до конца.       Эллен открыла глаза и посмотрела на него. В его взгляде не было насмешки — только спокойная, твёрдая уверенность. Он не жалел её. Не пытался утешить. Просто был рядом.       И почему-то этого было достаточно.