Третий лишний

Последний звонок не просто прозвенел — он будто разорвал воздух. Резко, глухо, неприятно. На секунду даже показалось, что звук застрял где-то внутри, под рёбрами. Класс взорвался почти сразу: стулья заскрипели, кто-то громко выдохнул, кто-то уже смеялся, перебивая других. — Всё, я пошёл…— Подожди, блин!— Ты задание записал?! Голоса накладывались друг на друга, превращаясь в шум, в котором уже невозможно было разобрать слова. Женя сидела и не двигалась. Пальцы лежали на тетради, чуть сжимая край обложки, будто если отпустить — всё вокруг станет слишком настоящим. Она не хотела возвращаться назад. Девчонка медленно закрыла тетрадь, провела ладонью по гладкой поверхности, выравнивая её, хотя она и так лежала ровно. Ручка легла сверху — аккуратно, почти болезненно точно. Рядом место уже пустовало. Бяша ушёл почти сразу, бросив что-то напоследок, но она не вслушалась. Впереди Рома всё ещё что-то говорил Кате, та раздражённо отмахивалась, но уже не так резко, как раньше. Чужая жизнь. Чужой шум. Она поднялась. Рюкзак показался тяжелее, чем утром. Лямка неприятно впилась в плечо, но она не поправила её. Коридор встретил её движением. Не шумом — именно движением. Люди шли, сталкивались, расходились, смеялись, спорили. Чьи-то шаги ускорялись, чьи-то — тянулись. Но всё это как будто мимо. Она шла среди них, но ощущала себя не частью потока, а чем-то отдельным, как будто между ней и всем остальным был тонкий, невидимый слой. Кто-то задел её плечом. Она даже не повернулась. — Сорян… — бросили где-то сзади. Но это уже не имело значения. Лестница вниз. Свет из окна бил прямо в глаза, и на секунду всё стало слишком ярким. Она моргнула. Ступени — стёртые, с тёмными полосами по краям. Каждая чуть скользкая, чуть холодная. Рука сама легла на перила. Металл. Холодный. Пальцы медленно провели по нему, оставляя едва заметный след. Скрип. Чей-то быстрый бег вниз. Смех. И снова — пустота. Двери школы. Толчок. Свет и наконец свежий воздух. Он был холоднее, чем внутри. Чистый, но неприятный. Она остановилась на секунду, прямо у выхода, как будто тело не сразу поняло, что можно идти дальше. Вдох. Глубокий. Выдох. И только потом — шаг. Дорога домой растянулась. Та же улица, те же дома, те же трещины на асфальте — но всё казалось другим. Серее. Тише. Как будто звук кто-то приглушил. Лужи на дороге отражали небо — блеклое, без цвета. В этих отражениях всё казалось перевёрнутым, чужим. Она шла, глядя вниз. Шаг за шагом. Рюкзак тянул назад. Плечи чуть опустились. В голове всплывали обрывки Бяшкиных фраз. — Бурундук. Она нахмурилась. — Глупость. Но в голосе не было уверенности. Губы на секунду дрогнули — и тут же всё исчезло, как будто ей нельзя было позволить себе даже это. Она ускорила шаг. Дом показался неожиданно. Серый, знакомый, окна темные, свет в них был заглушен. Женя замедлилась, почему-то. Хотя причин не было. Подъезд встретил её тяжёлой дверью и запахом сырости, который ударил сразу — привычный, но сегодня особенно резкий. Лампочка под потолком мигнула. Раз. Два. И загорелась тусклым жёлтым светом. Тени на стенах вытянулись, стали длиннее, словно за ней наблюдали. Ступени вверх. Она поднималась медленно. Каждая ступень ощущалась чётко. С усилием. Ключи в руке звякнули — слишком громко. Она сжала их сильнее. Впереди виднелась старая деревянная дверь. Чуть поцарапанная у ручки. Она остановилась. Не сразу вставила ключ. Секунда. Две. Тишина. Девушка давно к ней привыкла, с тех пор как...а впрочем не важно. Она медленно вставила ключ. Повернула. Щелчок прозвучал слишком отчётливо. Дверь открылась. В квартире было холоднее, чем в подъезде. И темнее. Шторы почти закрыты, свет едва пробивался внутрь. Она вошла. Закрыла дверь на замок. Щёлк. И звук будто утонул. Рюкзак всё ещё на плечах, она не снимала его. Стоя в коридоре она пыталась уловить хоть какой то звук. Слушала. Ничего. Ни телевизора, ни шагов, ни голосов. Только… Скрип. Едва слышный.Ритмичный. Она медленно повернула голову. Гостиная. Дверь приоткрыта. Из нее раздался едва различимый звук скрипа. Туда. Обратно. Туда. Обратно. Это была кресло-качалка. Она сделала шаг. Потом ещё. Каждый шаг — осторожнее предыдущего. Дверь в комнату тихо скрипнула, когда она её толкнула. И там…У окна в полумраке сидела мать. Кресло качалось медленно. Скрип. Туда. Обратно. Скрип. Её фигура была неподвижной. Руки лежали на подлокотниках, пальцы не шевелились. Спина чуть сгорблена. Голова наклонена. И глаза…Открыты. Но не смотрят. Не на окно. Не на комнату. Не на неё. Куда-то… дальше. Девчонка остановилась в дверях. Сердце вдруг стало биться громче. Слишком громко. — Мам…? Голос прозвучал чужим. Тихим. И сразу исчез. Никакой реакции. Кресло продолжало двигаться. Скрип. Туда. Обратно. Она сделала шаг ближе. Пол под ногой тихо скрипнул. Мать не пошевелилась. Даже не моргнула. — Мам…- повторила светловолосая Тише. Почти шёпотом. Пауза. Долгая. Ничего, только скрипящиц звук кресла. Женя подошла ещё ближе. Теперь лицо было видно. Бледное, как будто свет до него не доходил. Губы чуть приоткрыты. Глаза…Пустые, не злые, не грустные. Просто пустые. Как у человека, который смотрит не сюда. По спине прошёл холод. Резкий. Она сглотнула. — Ты… Слова не сложились. Оборвались и повисли в воздухе. Кресло на секунду будто замедлилось. Или ей показалось. Скрип. Снова. Она стояла рядом. И всё равно — как будто между ними была дистанция, которую невозможно пройти. Ничего прежним уже не будет, она это понимала. Мама давно уже сошла с ума. Та ее не винила, пережить такое горе не просто. Ей было очень больно, но та понимала, что кому то надо держаться. Да у неё честно говоря выходило плохо. В голове пробегали одни мысли: Где...где...где Делать ничего не хотелось, лень была невыносимой, пустота поглощало ее. Глаза устало бегали по холодной комнате, и опять наполнились влагой. Во рту неприятно защипало, комок застрял в горле и как бы та не старалась никак не удалось его убрать. Пальцы нервно теребили синию тостовку. В голове была мысль, которую она никому не озвучит. Сделать такое было страшно, все таки самосохранение ещё где то лежало на остатке подсознания. И вдруг как по щелчку пальца, в голове появились другие мысли, более жуткие. Раздражение стремительно наполняло пустоту. Старые воспоминания отдавались эхом. Злоба затуманила разум и остались одни эмоции. Ненависть. Взгляд был сужен, ноздри все чаще взыдмались от нехватаемого воздуха, а костяшки пальцев побелели. Хотелось разбить кому-нибудь лицо, в кашу, чтобы кровь брызгала и мясо вываливалось, а глазные яблоки превратились в сок. И все же, девочка попыталась прийти в себя, такие мысли не допустимы. Нельзя. Есть закон и совершать такое преступно. И появившиеся мысли пугали ее. Поэтому решив сделать себе небольшой обед, она отправилась на кухню, заварить чай и состряпать бутерброд. Шум чайника стих первым — короткий щелчок, как будто дом на секунду выдохнул. Потом исчезли и остальные звуки: капли воды в раковине, лёгкое гудение холодильника, шорох её собственных движений. Она стояла, опершись о стол, и смотрела на кружку. Чай был слишком горячий. Пар поднимался ровной, тонкой струйкой. Рядом — бутерброд на тарелке. Обычный с колбасой и сыром. Она взяла кружку, обожглась и тихо выругалась сквозь зубы. — Блин… Села прямо на табурет. Не потому что устала — просто ноги вдруг перестали чувствоваться как что-то надёжное. Сделала глоток. Горько. И почему-то это было лучше, чем тишина. --- В коридоре всё оставалось таким же. Слишком аккуратным и тревожно спокойным. Она прошла медленно, держа кружку двумя руками, чтобы не пролить. Дверь в гостиную была закрыта. Она остановилась на секунду. Смотрела на неё. Потом резко отвела взгляд и пошла дальше. Как будто если не смотреть — оно не существует. Комната встретила её тем же полумраком. Но теперь он казался… мягче. Или просто привычнее. Она поставила кружку на стол и села на кровать. Пружины тихо скрипнули. И в этот момент она поняла — в квартире тихо. По-настоящему тихо. Не та тишина, что давила раньше. А обычная. Пустая. Она замерла. Прислушалась. Ничего. — …хватит уже, — тихо сказала она сама себе. Попыталась усмехнуться. Не вышло. Она легла на бок, поджав ноги. Смотрела в стену. Бутерброд остался на столе. Чай остывал. И впервые за долгое время мысли начали возвращаться к чему-то нормальному. Школа. Рома. Катя, которая снова что-то резко ему сказала. Бяша с его вечными подколами да та же Поля, что проводила ее сегодня в класс. Она чуть фыркнула. Еле заметно. — Дураки… Но это слово прозвучало почти тепло. Почти живо. И от этого стало спокойнее. --- Она уже почти провалилась в сон, когда услышала звук телефона, который вибрировал. Один раз. Экран загорелся. Неизвестный номер. Без имени. Без фото. Только короткое сообщение: “Что тогда произошло?.” Она села резко. Сердце ударило сразу в горло. Пальцы похолодели. Шум чайника стих первым — короткий щелчок, как будто дом на секунду выдохнул. Потом исчезли и остальные звуки: капли воды в раковине, лёгкое гудение холодильника, шорох её собственных движений. Она перечитала сообщение ещё раз. Потом ещё. Слова не менялись. “Что тогда произошло.” Экран погас сам по себе, и в темноте комнаты телефон стал просто чёрным прямоугольником, будто ничего и не было. Она резко положила его экраном вниз. Слишком резко — он стукнулся о стол. Лечь обратно было ошибкой. Девчонка это поняла почти сразу. Сон не приходил нормально. Он ломался. Как будто мозг всё время пытался отключиться, но что-то внутри не давало. Та то проваливалась в темноту, то резко возвращалась обратно, хватая воздух, будто тонула. Каждый раз казалось, что в комнате кто-то есть. И каждый раз — пусто. Только стены. И тишина. Где-то под утро она всё-таки уснула. .... Утро было серым. Обычным. Свет через шторы пробивался тускло, без тепла. Комната выглядела так, будто ничего не произошло. Она лежала на боку, с затёкшей рукой. Сначала просто смотрела в потолок. Потом резко села. Огляделась. Тишина. Она медленно встала, подошла к столу и взялм телефон. Экран чёрный. Никаких новых сообщений. Она разблокировала его. История сообщений была пустой. Ни входящих. Ни неизвестного номера. — …что? — тихо сказала она. Провела пальцем ещё раз. Пусто. Она нахмурилась. — Мне это приснилось?.. Но голос звучал неуверенно. --- На кухне всё было так же, как вчера вечером. Кружка стояла там же. Бутерброд — уже засохший. Она поморщилась и убрала его в мусор. Включила чайник. И вдруг поняла странную вещь: в квартире нет матери. --- Она замерла.Прислушалась.Тишина. Не было ни скрипа кресла. Ни шагов. Ни дыхания. — Мам? — позвала она. Голос прозвучал громко. Слишком громко. Ответа не было. Она медленно пошла в гостиную. Дверь открыта. Пусто. Кресло-качалка стояло неподвижно. Не двигалось вообще. Она подошла ближе. Руки дрожали, хотя она пыталась этого не показывать даже самой себе. — Мам… Тишина. Она протянула руку, слегка коснулась кресла. Холодное. Никакого движения. Она резко отдёрнула руку. Сердце стукнуло сильнее. И в этот момент за её спиной раздался звук ключа в замке. Щелчок. Дверь открылась. Женя резко обернулась. И увидела мать. Стоящую в дверях. Живую. Обычную. С пакетом продуктов в руке. Как будто ничего не было. Мать посмотрела на неё. Долго. Слишком долго. И спокойно спросила: — Ты почему не спишь нормально? И прошла мимо, как будто в комнате не было ничего странного. Как будто кресло не стояло пустым. Как будто ночи не было вовсе. –Да я...это...проснулась уже, на, –ответила матери девушка, уже почему то с приевшимся ей фразой "на". Постепенно пройдя в себя она начала собираться в школу. Быстро перекусив и накинув на себя куртку и свою уже приевшуюся шапку-ушанку та отправилась в школу. Дверь подъезда захлопнулась за её спиной с глухим металлическим звуком. На секунду она просто стояла на ступеньке. Воздух был холодный, сырой, утренний — он сразу ударил в лицо, заставив чуть сильнее натянуть ушанку. Мех чуть щекотнул щёки, и это почему-то сразу вернуло ей ощущение устойчивости. Мир снаружи был обычный. Серый асфальт, влажные следы шин, редкие люди, спешащие куда-то мимо. И на этом фоне — она. Она спустилась по ступенькам медленно, одной рукой придерживая лямку рюкзака. Перчаток не было, пальцы быстро начали мерзнуть, но это было привычно, она любила прятать руки в карманах, нежели таскать перчатки. Шапка сидела плотно. Правильно. Как будто фиксировала не просто голову — а её саму. Она выдохнула. — Ладно… И пошла вперёд. --- У остановки их было легко заметить. Бяша стоял чуть расслабленно, засунув руки в карманы и явно что-то рассказывая Роме. Тот слушал как обычно — спокойно, с этим своим внимательным молчанием, будто не просто слышит, а анализирует каждое слово. Когда она подошла ближе, Бяша заметил первым. — О, ушанка идёт, — ухмыльнулся он. Она остановилась рядом. — У тебя фантазия закончилась на этом слове? — Да я просто констатирую факт, — пожал плечами он. — Ты без неё как-то… не ты уже. Эти слова прозвучали легко. Слишком легко. И почему-то зацепили сильнее, чем должны были. Она почувствовала, как что-то внутри на секунду сбилось. — Кхм… — она резко кашлянула. И почти сразу поняла, что это была ошибка. Щёки вспыхнули мгновенно. Тёпло. Явно. Предательски. Она резко развернулась чуть в сторону и подняла локоть, закрывая лицо. Теперь были видны только глаза — растерянные, слишком живые, слишком выдавшие её. — Ладно, — быстро сказала она. И сделала шаг вперёд, будто можно было просто уйти от этого момента. --- — Ооо, — тут же оживился Бяша. — Ты чё, смутилась что ли? — Нет, — резко отрезала она, всё ещё прикрывая щёку локтем. Слишком быстро. Слишком явно. Рома чуть наклонил голову, наблюдая за ней спокойно. — Она не смутилась, — сказал он. — Она просто не ожидала. — Да я вообще редко комплименты говорю, — гордо вставил Бяша. — Надо ценить такие моменты. Она фыркнула, не убирая локоть. — Обязательно запомню этот жизненно важный эпизод. — Вот! — засмеялся Бяша. — Уже прогресс! Рома усмехнулся чуть заметно. — Ты сейчас красная, кстати. Она резко остановилась. Повернулась к нему только глазами — всё остальное лицо всё ещё было закрыто локтем. — Я не красная. Слишком уверенно. Слишком быстро. Бяша засмеялся громче. — Всё, всё, красная зона официально активирована! — Вы оба сейчас бесите, — сказала она уже тише, с настоящим раздражением, но в голосе всё ещё пряталась неловкость. Рома спокойно кивнул. — Значит, всё нормально. — У тебя вообще всё “нормально”, да? — пробормотала она. — Потому что обычно так и есть, — ответил он. Они снова пошли. Она наконец чуть опустила локоть, но не до конца — словно всё ещё проверяла, безопасно ли показывать лицо. Щёки всё ещё горели. А ушанка сидела на голове так крепко, будто единственная держала её в равновесии в этом слишком живом утре. Она шла молча, но тишины внутри не было. Мысли шли не ровно — они как будто сталкивались друг с другом, сбивались, путались, не давая ни одной законченной формы. Сначала она пыталась держаться за простое объяснение. «Я просто смутилась.» Но это звучало слишком легко. Слишком удобно. Как ответ, который ничего не объясняет. Она перевела взгляд на мокрый асфальт. «От чего смутилась?» От фразы? От того, как он сказал? Или от того, что это вообще было сказано ей — так, будто это что-то нормальное, обычное, почти внимательное? Она чуть нахмурилась. Внутри стало неприятно пусто. Не грустью даже — скорее странной тянущей тяжестью, как будто что-то внутри сдвинулось, но не встало на место. Сзади Бяша смеялся. Рома что-то спокойно отвечал. Обычный разговор. Обычный день. А у неё почему-то нет ощущения «обычно». Есть ощущение, что она где-то чуть сбоку от всего этого. Как будто стоит рядом с собственной жизнью, но не совсем внутри неё. Она на секунду прикусила губу. «Глупо.» Да, это было глупо. Реагировать так на дурацкую фразу. Смущаться. Закрываться локтем. Думать об этом сейчас. Но чем больше она пыталась это обесценить, тем сильнее внутри оставалось другое чувство — не про Бяшу даже, а про себя. Про то, как легко её можно сбить с ровного состояния. Как быстро она теряет контроль над выражением лица, над реакцией, над тем, что вообще происходит. И от этого становилось неприятно. Чуть тревожно. Чуть пусто. И ещё что-то — неуловимое. Как будто в этой неловкости было не только смущение, но и что-то новое, чему она пока не знала названия. Она снова поправила ушанку, будто проверяя, на месте ли она. «Это просто утро.» «Просто школа.» «Просто он сказал какую-то фигню.» Но внутри эти слова не складывались в уверенность. Они просто висели рядом, не превращаясь в опору. Она шла дальше, чуть тише внутри, чем снаружи. И впервые за утро ей захотелось не просто прекратить этот момент — а понять, что именно в нём было не так. Они шли дальше по знакомой дороге, где асфальт местами был треснут, а лужи отражали серое небо так, будто оно ниже, чем должно быть. Разговор уже начал распадаться на мелкие куски — обычные шутки, короткие фразы, перебросы. И вдруг Бяша, будто между делом, бросил: — Да ладно тебе, Бурундукова… Она резко остановилась на полушаге. На секунду стало тихо даже в голове. — …Что? — она повернулась к нему медленно, будто не расслышала. Бяша не сразу понял, что именно произошло. — Ну… фамилия же твоя, не? — он пожал плечами, как будто это самая очевидная вещь в мире. Рома сбоку тихо усмехнулся, но не вмешался. А у неё внутри что-то коротко щёлкнуло — не злость даже, а удивление, которое не успело превратиться ни во что другое. — Откуда ты… — она прищурилась. — Серьёзно, откуда ты её знаешь? Бяша моргнул. — Да все знают. Ты ж в журнале есть, не секретная агентша, на. — Я думала, вы просто… — она замялась, и это было редкостью, — просто придумали это. — Бурундук — придумали, — уточнил он довольно. — А фамилия — это база. Она медленно выдохнула, всё ещё смотря на него так, будто пытается понять, не шутка ли это. — Вы вообще странные, — наконец сказала она. — Мы уже это слышали, — спокойно добавил Рома. Бяша наклонил голову. — Тебе не нравится, что мы тебя по фамилии называем, на? Она хотела ответить резко, привычно, как обычно. Но вместо этого неожиданно сказала честно: — Я просто не думала, что вы вообще… знаете. Повисла короткая пауза. И в этой паузе её удивление почему-то стало менее колючим. Бяша усмехнулся: — Ого. Она не такая железная, как выглядит. — Я не железная, — сразу ответила она, но уже без прежней остроты. Рома чуть прищурился, глядя на неё. — Просто думала, что мы тупее? — Я этого не говорила. — Но подумала, — спокойно вставил он. Она открыла рот, чтобы возразить, но потом только тихо фыркнула. — Вы невозможные. — Это мы уже закрепили, — довольно сказал Бяша. И они снова пошли дальше.