Последний выстрел.

Я больше не выдерживаю. Это не случилось вдруг. Не как удар. Не как вспышка. Это накапливалось. Капля за каплей. Труп за трупом. Дверь за дверью, за которой — очередной кошмар. Доуи. Он не был монстром. Не был злодеем. Он был… добрым. Слишком добрым для этого места. Он заботился о других. Прятал их. Защищал. А когда Прототип уничтожил всё, что он любил… он сломался. Он плакал, когда напал на меня. Он извинялся. Кричал он сквозь слёзы: «Прости. Прости…» А я… я убил его. Потому что выхода не было. Потому что он не оставлял мне выбора. Я до сих пор слышу его голос. До сих пор вижу его лицо — доброе, трагичное, размазанное по стенам. Кисси. Она всегда была рядом. Немая, израненная, но верная. Она спасала меня снова и снова. Она смотрела на Хагги — того самого, которого я считал мёртвым, который вернулся, чтобы снова гнаться за мной. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то… человеческое. Узнавание. Тепло, которое не должно было сохраниться в этом месте. А потом появился Прототип. Я слышал, как его когти вонзаются в её тело. Как она падает. Я не обернулся. Я побежал. Снова. Хагги. Я думал, что убил его. В самом начале. Сбросил в пропасть, смотрел, как он падает, и верил, что это конец. Но он выжил. Он вернулся. Снова гнался за мной. Снова пытался разорвать меня на части. А когда встретил Кисси… он замер. В нём проснулось что-то, что я не ожидал увидеть. Но Прототип не позволил этой минуте длиться. Он ударил Хагги первым. Я слышал, как его тело ломается. Как он падает. И Кисси следом. Прототип убил их обоих. Забрал их. Я даже не знаю, что он с ними сделал — может быть, встроил в свою собственную конструкцию, как делал со всеми, кто был ему полезен . И ДогДэй. ДогДэй, который улыбнулся мне, когда я нашёл его. Который назвал меня «ангелом Поппи». Который сказал, что я пришёл спасти их. Он висел в той клетке, разорванный пополам — но живой. Он говорил со мной. Предупреждал. Просил уходить. А потом маленькие твари залезли внутрь его тела. Я слышал, как он кричит. Я закрыл дверь и побежал. Я бросил его. Я всегда буду слышать этот крик. Я убивал снова и снова. Спасал тех, кто просил о помощи. Терял тех, кого обещал защитить. А в конце, когда я думал, что всё кончено, когда Прототип пронзил меня насквозь и сбросил в бочку с маковым гелем… я должен был умереть. Но меня вытащили. Оживили.

***

Я очнулся в какой-то комнате. Не помню, как туда попал. Я поднялся на ноги. Вокруг — трупы. Много трупов. Охранники, сотрудники, те, кто не успел сбежать во время «Часа радости». Их тела разлагались здесь годами. А на одном из них, в кобуре на поясе, висел пистолет. Я подошёл ближе. Ноги дрожали. Голова кружилась. Я опустился на колени рядом с трупом — лицо давно превратилось в скелет, форма истлела, но кобура держалась. Я расстегнул её дрожащими пальцами. Вытащил пистолет. Тяжёлый. Холодный. Настоящий. Я смотрел на него долго. Вспоминал. Всю дорогу сюда я полагался на Грабпак, на свои силы. Никогда — на оружие. Потому что думал, что я лучше них. Что я не такой. А теперь… Я сжимал пистолет в руке, и он казался продолжением моей злости. Моей усталости. Моего желания закончить это раз и навсегда. — Хватит, — сказал я сам себе. — Хватит играть по их правилам. Я сунул пистолет за пояс и пошёл дальше. Искать Поппи. Искать ответы. Искать конец.

***

И теперь я стою здесь. Поппи сидит на полу, прислонившись к стене. Её лицо разбито. Прототип сделал это с ней. На чаепитии у Лили, когда она пыталась меня спасти. Он размозжил её кукольную голову одним ударом . Трещины разбегаются по фарфоровой коже, один глаз почти не видно, голос стал тише, надрывнее. Она держится — всегда держится, даже когда её мир рушится. Но сейчас она смотрит на меня. В её единственном уцелевшем глазу — страх. Правильно. Бойся. Я тоже боюсь. Боюсь себя. — Ты знала, — говорю я. — Ты знала про Доуи. Знала, что он сломается. Знала, что мне придётся его убить. Твой план был ужасен! — Я не знала… — ЗНАЛА! Она замолкает. Её разбитое лицо не выражает эмоций — фарфор не умеет плакать. Но я вижу, как дрожат её плечи. — И про Олли ты знала? — продолжаю я. Голос становится тише, спокойнее. Это спокойствие пугает меня самого. — Знала, что это Прототип? Что он водил нас за нос всё это время? — Нет… — её голос срывается. — Я не знала. Он был… он был моим другом. Годами. Я доверяла ему… — Ты доверяла Прототипу. — Я не знала, что это он! Она говорит правду. Я вижу. В её единственном глазу — боль, которую невозможно сыграть. Предательство, которое сломало её так же сильно, как удар Прототипа. Но мне всё равно. — Ты хотела отомстить, — говорю я. — Ты, Прототип, все вы. Вы все хотите отомстить. А я… я стал твоим оружием. — Нет. Ты — надежда. — Надежды больше нет. Я достаю пистолет и навожу на Поппи. Поппи смотрит на него. Её глаза расширяются. Она пытается отползти, но стена за спиной не пускает. — Нет… стой… за что… — За Доуи, — говорю я. — Который был добрым и которого я убил. За Кисси, которая хотела защитить Хагги и умерла. За Хагги, который выжил, чтобы умереть снова. За ДогДэя, которого я бросил умирать. Я делаю шаг вперёд. — За то, что я стал тем, кем стал. Поппи смотрит на меня. Её разбитое лицо, её единственный глаз, её дрожащие руки — она вся превратилась в один сплошной ужас. — Ты… ты не такой… — Может я уже сошёл с ума? Может, я уже веду себя так, потому что всё, что тут происходит, происходит лишь по твоей вине? Она молчит. В моих глазах мерцает жёлтый блеск. Ужас. Безумие. Я вижу его в отражении её стеклянного зрачка. Я спускаю курок.