двойник

Денег для нормального кутежа — хуй да маленько, и те Антон дал, буржуазия сердобольная. Дима сразу честно сказал, что пропьет, и что возвращать не собирается. Первое и так было очевидно — «Только ту водку, как в тот раз, не бери», а на второе Антону плевать, для него все инвестиции в Диму венчурные.  И вот Дима в баре. Не с потной жестянкой в чужой общажной комнате, а прям с высоким пивным стаканом. И в гордом одиночестве. Только он и нольпяшка ипы, которая была заказана а) для разгона, б) понта ради — не пробовал же никогда — и которой теперь давится, потому что горько пиздец. Никакого разгона, одно торможение. Кто вообще предпочитает эту нефть нежной пшеничке? Доцеживает первый стакан кое-как, погруженный в мысли настолько же темные, как ипа эта проклятая. Залатанный конспект он до сих пор таскает с собой просто по привычке, все на чудо надеется. Что страницы вдруг сами собой срастутся, будто никогда и не трещали, что воздух за спиной загустеет и сложится в знакомые черты знакомого чертилы. Который отчитает за трату денег на алкоголь и трату времени на его распитие. Город ведь бликует солнцем в лужах, голубеет высоким небом и поет птицами в четыре утра — весна! Самое время готовиться к летней сессии! А ты чем занят, Побрацкий?  Дима вздыхает, и, сделав последний, с трудом давшийся глоток жидкой горечи, снова отправляется к бару. Порожняком тут простаивать не собирается, пока деньги ещё есть, тем более, что кроме как глушить заняться все равно нечем, он же один. Правда, если конспект положить перед собой и достаточно подключить воображение, то можно представить, что говоришь с Олежей. Выслушиваешь его нудеж про свою безалаберность, потягивая теперь уже вкусную пшеничку, и отвечаешь мысленно, рассказываешь там что-то про дни свои безрадостные и кое-как продвигающееся расследование. После третьей можно уже и вслух. Негромко, конечно, но Диме вообще-то не привыкать на людях с пустотой разговаривать. Их беспокойство о его возможно начавшемся приступе шизофрении его больше не волнует. — …и короче, он признался, что Дипломатор, так что я теперь тоже знаю. Вот реально, на него бы никогда не подумал, он же… у него ложка золотая прям из жопы торчит и так сияет, что за километр видно! Да и прям заметно было, что ты туда руку приложил. Манифесты-то, ну, на тебя похожи. А ты, блин, жук, не рассказывал, уж мог бы мне-то… Дима все разгоняется в своем рассказе, казалось, совершенно забыв, что его собеседник не просто не видим другими, а буквально… больше не существует. Даже для него. Продолжает обвинять Олежу в том, что скрыл столько всего важного, прикрываясь "личным", что не объяснил, что у них с Антоном произошло, и что тот вообще-то не так плох, как когда-то казался.  А потом Олежа вдруг отвечает. Своим голосом, но как-то очень невпопад. — …по гозешке надо вдарить, по крайней мере для начала, там посмотрим. Давай две сразу, ок? Побрацкий тут же захлопывается и тормозит поток мыслей. Это точно не в его голове было. Это снаружи шло. Олежа, голос Олежин! Ну не сошел же он с ума? И выпил слишком мало, чтобы белку ловить. Только вот содержание и интонации… С какой радости Олежа — где он, мать его, откуда взялся, почему его не видно?! — интересуется такими извращениями, как томатный гозе, и с каких пор вместо своей известной нервозной тараторки включает в речи режим какой-то томной развязности? Дима навостряет уши, выискивает свое родное призрачное нечто за баром, но там только разномастная очередь пивных любителей, и ни через одного не посмотришь насквозь. Того самого голоса больше не слышно, уже другие, чужие, называют свои заказы. Бармены суетятся за стойкой, звеня стеклом и шипя пенными кранами, пикают карточки у терминалов. Показалось. Двинулся.  Дима роняет голову сначала на руки, потом — на лежащий перед ним конспект. Утыкается в него лбом и вздыхает с грустью такой невыносимой, как умеют только захмелевшие. Надо выпить чего покрепче. Его вечер, на секунду скользнувший в сторону, выруливает обратно на проторенную дорожку с уже простроенными бесхитростными маршрутами: от бара к столику, от столика к бару, периодически в уравнение добавляется толчок. Вот как сейчас. У Димы вообще-то нет привычки рассматривать соседей по писсуарам, но как-то так вышло, что глаза споткнулись сами. Об Олежу. У зашедшего Олежины волосы и Олежины глаза. Олежины тонкие плечи и руки. Хвоста нет, но ноги, ноги! Дима ведь видел фотографии! Длинные и худющие — Олежины ноги! И будто все это — лицо, волосы, руки-ноги, — взяли и запихали в одежду, которая в Олежином гардеробе никогда бы не появилась, надухарили черт знает чем и выпнули в место, куда бы Олежа никогда не пошел.  И Дима пялится, раскрыв рот, моргает пьяновато и держится за ширинку, сбитый с намеченной траектории этим эффектным возвращением с того света.  — Чел, я все понимаю, конечно, но можно мне как-то поссать без такого пристального внимания? Голос. Голос тот самый. Олежин. — Мне не показалось! Это же ты! Это реально ты! Олежа закатывает глаза, вжикает молнией, пристраиваясь у писсуара. — Да-да, я. Ты бы знал, сколько раз я это за день слышу, и как часто люди раскрывают мне свою историю браузера до того, как поймут, где именно меня видели. Слушай, ты так и будешь с членом в руке стоять? Не, для меня-то это привычное знакомство, но… — Чего? — Я говорю, сначала волыну убери, потом светские беседы. Где-то тут начинают закрадываться подозрения, что это всё-таки не Олежа. Во-первых, Олежа был… ну, мертвый. Полупрозрачный. Голубой. Призрак, короче. Но допустим, он невероятным образом возродился! Только почему он возродился… таким? Был бы Дима технарем, он бы подумал, что чей-то чужой софт установили на Олежино железо. Но Дима не технарь, он отчаявшийся, а теперь обнадеженный распиздяй. Поэтому думает и говорит — предварительно всё-таки заправив себя в джинсы — совсем другое.  — Ты че… ты не узнаешь меня?  Предположительно-Олежа скептически приподнимает бровь, но всё-таки пристально осматривает Диму слегонца осоловелым взглядом, с головы до пят и обратно, тянет уголочек губ вверх.  — Надо было сначала спрашивать, потом застегиваться, так бы проще узнать было, — Дима непонимающе хмурится в ответ на смешливое хмыканье, — Но вообще у тебя плечи такие… удобные, я б узнал. Так что не, сорян, не узнаю. Знакомств много, сам понимаешь.  — Нет, я вообще-то нихуя не понимаю, если честно. И Дима ни капли не врет. Почему перед ним… Олежа, но, сука, не Олежа? Он же пригляделся получше, все разглядел, и изгиб бровей, и веснушки — на прижизненных фотках у Олежи они были! И кудряшки на челке вот так же упруго болтались, и пальцы были вот такие же тонкие и паучьи. Их, учитывая обстоятельства, рассматривать как-то не с руки, но Дима все равно умудрился. — Слушай, чё надо, а? Или ты тоже из тех, кто думает, что актеры — это проститутки те же самые, только под камерами? Так вот нихуя подобного. А даже будь это так, у тебя ж все равно бы денег не хватило. Видимо-не-Олежа неприязненно кривится, глядя на Диму, стряхивает последнюю каплю, и одевшись, направляется к раковинам. Дима, как приклеенный — за ним по пятам. — Нет, подожди, я не… я не про то! Какой вообще актер? Ты же… ты же Олежа! Ты, — в голосе у Димы сквозит такое неприкрытое отчаяние, что даже шум воды не может его заглушить, — Ты… мой Олежа. Мой друг. Мертвый. Лже-Олежа вдруг оборачивается на него, столбенея. Смотрит как-то насквозь, будто бы это Дима здесь оживший призрак, а потом, стряхнув воду с ладоней, сочувственно хлопает Диму по его "удобному" плечу, и даже с тяжелым вздохом прижимается в коротком полуобъятии. — Я не знаю, чего там у тебя с твоим другом случилось, но мне типа… искренне жаль, окей? Только я не он. Меня Илья зовут. — Илья?.. — Илья. Не-Олежа — Илья — протягивает Диме ладонь для рукопожатия, и Дима по инерции тянет свою, но протянутая быстро исчезает. — Э, не. Сначала помой. Рукопожатие выходит с двух сторон мокрое.  — Я Дима, — Побрацкий капитулирует, представляясь.  Это не Олежа. Просто какой-то до жути похожий человек. Идентичный до последней черты, только уж больно… модернизированный. И стоило ему представиться, разрушив иллюзию, в которую так хотелось верить, Дима замечает все мелкие детали, которые позволяют из заученного наизусть образа собрать совершенно другого человека. Расслабленный, чуть уставший или "послекосячковый" взгляд, проблеск пирсинга на языке, кусочек выбитой на коже пентаграммы чернеет в глубоком вырезе футболки. Дима складывает воедино пазлы прошедшего разговора и наконец допирает, что его новый знакомый, кажется, узнаваемый актер интересного жанра. Пока Олежа умирает незаинтересованным в сексе девственником, его квантовый двойник рукопожимается с людьми на уровне ширинок и плечи оценивает по удобству пристраивания на них своих ног. Какая, блин, ирония.  — Лан, Дима, приятно познакомиться и всё такое, но меня там друг ждет, я вроде как не один, и… — Нет, Олеж… В смысле, Илья, погоди! — Дима хватается за чужое тонкое запястье, не сводит взгляда со знакомого лица. Да плевать ему на все эти черты новые! На тату, на пирсинги, на кожанку и на профессию. У него глаза такие же, а Дима соскучился, так, так жутко соскучился, — Не уходи, пожалуйста. Пять минут ещё хотя бы. Мимо проходят другие мужчины, с неодобрением поглядывая за взявшихся за руки парней в общественном туалете — со стороны-то явно как прелюдия к голландскому штурвалу выглядит, но Диме по боку вообще. Он просто пялится, впитывая в себя взглядом родные черты. Ещё хотя бы пять минут. — Чувак, мне реально идти пора, — Илья проверяет время на телефоне, — Мы тут только десяти дожидались, нас в клубе ждут, нам с другом ехать пора… Ты закончил любоваться? — Я это… блин, прости. Просто вы прям… две капли. Не знаю. Одно лицо. Я даже не думал, что такое может быть.  — А уж я-то как не думал. Ладно, бро, — Илья снова хлопает его по плечу тонкой Олежиной ладонью, — Бывай. — Я тебя все равно найду, — бросает уже в спину Дима, как ему кажется, едва слышно. Но Илья слышит, и, развернувшись на пятках, вздыхает глубоко и заебанно. Отрывает бумажное полотенце, и, невероятным маневром выудив ручку из кармана катастрофически узких джинсов, что-то на ней строчит. А потом, сложив вчетверо, с подмигиванием засовывает Диме в задний карман. — Так уж и быть, найдешь. *** Антон приезжает, когда ему приходит уведомление об отрицательном балансе на великодушно пожертвованной Побрацкому на вечер кредитке. Он находит Диму размазанным по столу, пропахшего всеми позициями алкогольной карты, на какие хватило денег. Под мышкой — намокший от слез, и, судя по запаху, брусничной настойки, несчастный конспект. Тихо выругавшись под нос, он сгружает сопротивляющегося Побрацкого в машину под аккомпанемент рассказов (процентов семьдесят составляют подвывания и горестные пьяные всхлипы) о том, как он видел Олежу. Живого. Как он буквально явился ему, словно ангел небесный, в туалете бара, и как за ручку подержал. И что теперь он снимается в порно, а значит, на том свете у него все хорошо.  На утро Дима с трудом вспоминает, как и почему прошедшая ночь так его вымотала. Выпивает принесенный Антоном — брови строго сдвинуты к переносице, губы поджаты — Алка-Зельтцер, сверху залив половиной полторашки Псыжа, долго плещет холодной водой в отекшее лицо.  А потом, одеваясь, находит в кармане джинсов сложенное вчетверо бумажное полотенце. И если его развернуть, то можно найти второпях нацарапанный черной ручкой номер. И подпись. «Не Олежа. Илья.»