Навсегда твоя Незабудка

Незабудка, которую нельзя вернуть «Самая страшная потеря — это не когда человек уходит. А когда ты вдруг понимаешь, что он ушёл тихо… чтобы не мешать тебе быть счастливым без него. Это не жертва. Это высшая форма эгоизма: оставить тебя наедине с твоим счастьем, которое на вкус теперь как пепел». Музыка в клубе продолжала биться, как механическое сердце, которое забыло, что живой организм уже давно впал в кому. Басы сотрясали пол, отдаваясь в подошвах ботинок, но Чонгук чувствовал лишь странную, вакуумную тишину. Свет — неоновый, агрессивно-лиловый и режущий, как бритва, — кромсал лица танцующих на части. Люди вокруг смеялись, их рты открывались в немом восторге, и эта карусель жизни казалась Чонгуку дурным сном, зацикленным на одном кадре. Мир продолжал вращаться, а внутри него всё застыло, покрывшись коркой льда. Он стоял напротив неё. АрЫм. Его «первая любовь». Его самое сильное разочарование . Его личный эталон боли. Она стояла в этом хаосе, пахнущая дорогим парфюмом с нотками ванили и притворства — запах, который раньше сводил его с ума, а теперь вызывал лишь глухое раздражение, как старая мозоль. На ней было облегающее платье, а в глазах — та самая влажная мольба, которую она репетировала годами перед зеркалом. — Так ты за кого меня держишь?.. — голос Чонгука был тихим, едва слышным за грохотом диджейского пульта, но в нем отчетливо лязгнул металл. — Ты думала, я какой-то золотой запас? Страховой полис, который лежит в тумбочке? Сбежишь, когда станет скучно… вернёшься, когда станет страшно… и я всё приму, просто потому что это ты? Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, пытаясь поймать его взгляд своей привычной нежностью. — Гук-и, я не предавала тебя… — ее голос дрожал, как натянутая струна. Чонгук усмехнулся. Это был горький, надломленный звук. — Знаешь, АрЫм, предательство — это ведь не всегда нож в спину. Иногда это просто молчание. Ты могла позвонить. Ты могла написать одно слово. Ты могла не оставлять меня гнить в догадках, — он наклонил голову, глядя на неё так, словно видел впервые. — Я, по-твоему, настолько ведомый? Настолько предсказуемый, как сюжет дешевой дорамы? — У меня были причины… — её губы задрожали, а по щеке покатилась идеально выверенная слеза. — У всех есть причины, — жестко перебил он. — У убийц есть причины. У трусов есть причины. Даже у погоды есть причины, чтобы испортить тебе выходные. Но не у всех хватает смелости просто остаться. Знаешь, в чем разница между любовью и привычкой? Любовь — это когда ты стоишь в огне и не уходишь. А ты даже не дождалась искры. Он смотрел на неё долго. Слишком долго. В этот момент он препарировал свои чувства, как патологоанатом, и с удивлением обнаружил, что там, где раньше полыхал пожар, теперь только ровное, серое пепелище. Её красота, её голос, её прошлое — всё это вдруг стало плоским, как картонная декорация. И вдруг его взгляд изменился. Остыл окончательно. — Я сейчас смотрю на тебя… и вижу не женщину, по которой тосковал. Я вижу лживую сучку, которая решила, что самый лучший способ вызвать жалость — это прикрыться болезнью отца. Знаешь, это ведь классика. Низко, зато работает на дураков. АрЫм вздрогнула, её лицо на мгновение исказилось, теряя маску невинности. — Ты не понимаешь… Ты не знаешь, через что я прошла! — В отличие от тебя, — его голос стал резким, бьющим наотмашь, — я интересовался твоей жизнью. Даже когда ненавидел. Я знаю, что у тебя нет отца. Никогда не было . Ты продаешь мне сценарий, который давно сгнил, АрЫм. Тишина между ними стала осязаемой, разрушающей. Она стояла, обличенная и пустая. И в этот момент, в этой удушающей пустоте, Чонгука прошило током. Он вдруг осознал, что всё это время, пока он тратил слова на эту тень из прошлого, настоящее — живое, хрупкое и бесконечно ценное — ускользало у него из-под пальцев. — Я люблю другого, — выдохнул он. Эти слова упали между ними тяжелыми свинцовыми пулями. И только произнеся их вслух, Чонгук понял истинный масштаб катастрофы. Он резко обернулся. — Тэ?.. Толпа. Цветные пятна. Потные тела. Грохот. Смех. Его не было. Пустота на том месте, где секунду назад стоял Тэхён, ударила сильнее, чем любой физический удар. В этот момент Чонгук впервые в жизни почувствовал настоящий, первобытный страх. Не тот, который заставляет ладони потеть перед экзаменом, а тот, который превращает кровь в ледяную крошку и сжимает горло железными пальцами. — Чёрт… — выдохнул он и, не оглядываясь на застывшую АрЫм, сорвался с места. Он выбежал из клуба, едва не снеся охранника. Холодный ночной воздух Сеула ударил в лицо, как пощечина, но он этого не заметил. Легкие горели. Сердце билось так неистово, словно пыталось проломить ребра и вырваться наружу, чтобы самому бежать искать его. — ТЭХЁН! — крикнул он в пустоту улицы, и его голос сорвался, превратившись в хрип. Город, который еще час назад казался уютным, вдруг вырос до небес, стал бесконечно огромным и враждебным. Темные подворотни выглядели как пасти чудовищ, а свет фонарей казался холодным и безразличным. Чонгук бежал, не разбирая дороги, натыкаясь на прохожих, чьи лица сливались в безликую массу. — Только не это… только не сейчас… — шептал он, пытаясь заключить сделку с Богом, в которого никогда особо не верил. — Пожалуйста, пусть он просто ушел домой. Пусть он просто злится. Дверь комнаты в общежитии распахнулась с таким грохотом, что, казалось, должны были проснуться соседи на три этажа вниз. Пусто. Тишина в комнате была такой густой, что её можно было резать ножом. Она пахла чистотой, холодным постельным бельем и… отсутствием. Это самое страшное — когда пространство вокруг тебя внезапно лишается человеческого тепла. Сумка, которая всегда валялась у порога — исчезла. Любимый кардиган Тэ, вечно висевший на спинке стула — исчез. Полка в ванной, заставленная его бесчисленными баночками — опустела. И только на столе, прямо по центру, в круге света от уличного фонаря, что-то блеснуло. Чонгук подошел медленно, его шаги были тяжелыми, как у человека, идущего на эшафот. Он уже знал. Сердце знало раньше глаз. Там лежала маленькая стеклянная лупа. А внутри нее, запечатанная в прозрачную вечность, — засушенная незабудка. Синие лепестки, тонкие, как папиросная бумага. Под лупой лежал конверт. Пальцы Чонгука дрожали так сильно, что он едва смог вскрыть бумагу. Он опустился на край кровати — его кровать больше не пахла Тэхёном. Она пахла концом. «Милый Гук…Я когда-то грозился стать твоей незабудкой и сломать тебя в тот момент, когда ты влюбишься. Это казалось отличным планом — честным, жестоким, справедливым. Но, кажется, в нашей непаре незабудкой оказался именно ты. Это ты пустил корни в моей душе так глубоко, что выкорчевать их можно только вместе с сердцем. Мне не страшно и не стыдно признаться — я люблю тебя. Я сохраню это чувство в себе, как редкий гербарий, до конца жизни. Но остаться рядом и смотреть, как ты строишь своё счастье с первой любовью… как ты смотришь на неё тем взглядом, который я так отчаянно пытался заслужить для себя… Я не смогу. Я не святой, Чонгук. И я не актер, чтобы играть роль «лучшего друга» на твоей свадьбе с другой.       Оказалось, существует нечто сильнее моей гордости. То, что может меня раздавить, просто коснувшись. И с этим я не хочу бороться. Я устал чувствовать за двоих. Мне нужен рестарт. Чистый лист, где не будет твоего имени. Желаю тебе счастья. Иронично, правда? Мы всегда желаем счастья тем, кто его у нас отобрал. С любовью — твоя Незабудка». Подпись была выведена каллиграфически аккуратно, почти нежно. Буквы казались живыми, объемными, будто Тэхён выводил их не чернилами, а собственной кровью. 𝓣𝓿𝓸𝔂𝓪 𝓝𝓮𝔃𝓪𝓫𝓾𝓭𝓴𝓪 Письмо выпало из ослабевших пальцев. Чонгук медленно сполз на пол, прижимаясь спиной к холодному дереву шкафа. И впервые за долгие годы… он заплакал. Он плакал тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом. Так плачут люди, которые поняли: они потеряли не просто человека, не просто партнера по жизни. Он потерял единственное зеркало, в котором отражался настоящим. Без масок, без «золотого статуса», без лжи. — Где он?! — дверь снова грохнула, и в комнату влетели ребята. Чимин замер на пороге, увидев Чонгука на полу. Хосок медленно, почти на цыпочках, подошел ближе, его вечная улыбка стерлась, как мел с доски. Юнги, не говоря ни слова, поднял письмо и быстро пробежал глазами по строчкам. Его лицо окаменело. Намджун сжал челюсть так, что на висках вздулись вены. — Найдите его… — прошептал Чонгук, поднимая на них покрасневшие, безумные глаза. — Пожалуйста… вы должны найти его… — Мы найдём, — твёрдо сказал Намджун, кладя руку ему на плечо. — Он не мог уйти далеко. — Я не могу… без него… — голос Чонгука окончательно сломался, превратившись в надрывный хрип. — Я не знал… я не понимал до этой минуты, что он и есть весь мой мир. В комнате повисла тяжелая тишина. Каждый из них понимал: Тэхён — это не тот человек, который уходит, чтобы его нашли. Он уходит, чтобы исчезнуть. И вдруг — резкий, пронзительный звонок. Телефон в руках Чонгука задрожал, как живое существо, попавшее в ловушку. Незнакомый номер. — Слушаю… — хрипло выдавил Чонгук. — Чонгук. Где Тэхён? — голос в трубке был незнакомым, сухим и властным. В нем не было эмоций, только холодный расчет. — Это еще кто?.. — Это неважно. Повторяю: где Тэхён? Он на связи? — Да отвали, я не буду левому чуваку отчитываться, у меня и так жизнь рушится! — взорвался Чонгук. — Слушай меня внимательно, пиздюк, — голос на том конце стал ледяным, от него веяло смертью. — Если с ним что-то случится, я тебя закопаю. И мне будет плевать, кто твой отец и сколько у тебя денег. Юнги мгновенно среагировал, выхватив телефон у дезориентированного Чонгука и включив громкую связь. — Представьтесь. И объясните, почему вы угрожаете. Пауза затянулась на несколько секунд. Было слышно лишь тяжелое дыхание собеседника. — Давид. Я… куратор Тэхёна. Его «голос в ухе». Тэхён — не мальчик из богатой семьи, как вы думали . Он был под прикрытием . Если его раскроют до того, как он выйдет из игры… его убьют. Профессионально и быстро. Комната замерла. Хосок перестал дышать. Джин, прислонившийся к косяку, побледнел. — Убьют?.. — едва слышно переспросил Намджун. — Какое внедрение? О чем вы вообще? — Он должен был улететь. Сегодня в 22:00. Но он не приехал в аэропорт. Для него это невозможно — он слишком пунктуальный.Последний раз мы говорили, когда я отправил ему видео с камер канатной дороги. В день вашего кемпинга. После этого он отключил маячок. — Пришлите нам это видео. Прямо сейчас, — быстро сказал Джин, доставая свой планшет. Файл пришел через секунду. Они сгрудились вокруг экрана. Видео было зернистым, серым от тумана. Раз. Тэхён идет по тропе. Два. Он останавливается у края обрыва. Три. Он долго смотрит вниз, а потом оборачивается к камере. Его лицо было странным — не грустным, а каким-то… просветленным. — Там ничего нет, — упавшим голосом сказал Хосок. — Просто горы. Просто прогулка. — Подожди… — тихо сказал Чонгук. Его глаза впились в экран. — Приблизь вот этот угол. Где старая сосна. Джин увеличил изображение. Пиксели поплыли, но очертания стали яснее. Чонгук замер. Его лицо изменилось — из него ушло отчаяние, уступив место ледяной сосредоточенности охотника. — Я знаю… — его голос стал другим. Глубоким, уверенным, лишенным дрожи. — Я знаю, где он. Чонгук схватил куртку и вылетел из комнаты. Теперь он не бежал от страха. Он бежал за своей жизнью. «Иногда любовь — это не признание под дождем. Это момент, когда ты смотришь на пустую комнату, в которой прожил годы, и внезапно понимаешь: всё, что в ней было живого, всё, что наполняло её смыслом — ушло вместе с его запахом».