Навсегда твоя Незабудка

Ночь, в которой страх обрёл имя «Иногда человек становится по-настоящему взрослым не тогда, когда учится побеждать. А тогда, когда впервые понимает: есть тот, за кого он готов идти в самую тьму, даже если назад уже не вернётся». Ад — это не дантовские круги и не запах серы. Это человек, которому ты безраздельно доверил своё сердце, а он вернул его тебе… разбитым вдребезги. Но если ты выжил после этого, если сумел подняться, когда вся Вселенная тянула тебя вниз, — значит, ты больше не тот, кто входил в этот огонь. Ты стал клинком, который закалила предательская сталь… Чонгук не просто вышел из общежития. Нет, это слово было слишком мягким, слишком пресным для того безумия, которое творилось в его душе. Он вырвался. Казалось, сами стены этого здания больше не могли удерживать в себе ту концентрированную ярость и тот первобытный страх, что кипели в нём, словно яд. Каждая секунда промедления теперь стоила не просто времени — она стоила чьей-то жизни, той самой единственной, которая наполняла его собственную смыслом. Мотоцикл взревел, разрезая ночную тишину, как отточенное лезвие кромсает шёлк. Мощный зверь под ним вибрировал, отзываясь на каждое движение его руки, жаждущей скорости. Фары прорезали густую тьму пригородного шоссе, асфальт мелькал под колёсами, превращаясь в бесконечную серую ленту, а ледяной ветер бил в лицо так неистово, словно был последним стражем, пытающимся остановить его безумный бег. Но Чонгук не чувствовал. Ни холода, который обычно пробирает до костей на такой скорости. Ни самой этой скорости, от которой у любого другого захватило бы дух. В его сознании пульсировала только одна, единственная и главная мысль: «Успеть». Это слово стало его мантрой, его религией, его единственной надеждой на спасение. Он был готов прорваться сквозь саму ткань реальности, лишь бы оказаться там, где Тэхён. Позади, в машине Намджуна, ребята едва поспевали за этим безумным гонщиком, чьи задние огни мелькали впереди, как маяк в бушующем море. — Он с ума сошёл, — выдохнул Хосок, бледный, как смерть, вцепившись в сиденье так сильно, что его костяшки побелели. Казалось, он сам готов был выскочить из машины, лишь бы остановить Чонгука. — Нет, — тихо, но твёрдо сказал Намджун, не отрывая взгляда от дороги. В его голосе звучала несвойственная ему серьёзность. — Он просто понял, что такое настоящий страх. Не тот, когда ты боишься паука или темноты. А тот, который… — И что это за страх такой? — спросил Чимин, его голос дрожал, и в нём слышалась неподдельная тревога за друга. Намджун на мгновение замолчал, подбирая слова. — Это когда ты боишься не за себя. Не за свою жизнь или благополучие. Это страх за другого. Когда ты понимаешь, что твоё собственное существование без этого человека не имеет никакого смысла. Это как если бы у тебя отняли воздух, но при этом заставили дышать. Чимин посмотрел на Намджуна, и в его глазах промелькнуло понимание. Этот страх был им всем знаком, но сейчас он приобрёл совершенно новые, пугающие очертания. Университет. Ночь. Здание медицинского факультета стояло, как огромный, спящий хищник, притаившийся в ожидании своей жертвы. Окна были темны, как глазницы черепа, и только редкие лучи фонарей выхватывали из темноты очертания колонн и арок. Здесь, в этом храме науки, жизнь соседствовала со смертью, и сейчас эта граница казалась тоньше, чем когда-либо. Чонгук затормозил резко, почти срываясь с мотоцикла, как только шины коснулись асфальта парковки. Его движения были дёргаными, полными отчаяния и решимости. — Я пойду один, — тихо сказал он, не оборачиваясь к вышедшим из машины друзьям. В его голосе звучала сталь, но в то же время и… мольба. Он не хотел подвергать их опасности. — Это… это может быть опасно. Вы не должны. — Сдурел? — спокойно, но жёстко ответил Намджун, делая шаг вперёд и кладя руку на плечо Чонгука. Его взгляд был непреклонен. — Мы тебе что, друзья однодневки, которые появляются только когда всё хорошо? Мы прошли через слишком многое, чтобы сейчас оставить тебя одного. Самостоятельность — это, конечно, хорошо, но не тогда, когда на кону жизнь нашего друга. Юнги фыркнул, складывая руки на груди. В его глазах, обычно сонных и безразличных, сейчас горел какой-то странный, лихорадочный огонёк. — Если уж суждено умирать, то лучше в компании. По крайней мере, не будет скучно. И, может быть, хотя бы на том свете нам наконец-то дадут выспаться. — Оптимистично, — пробормотал Джин, поправляя воротник куртки. Его голос дрожал, но он старался держаться изо всех сил. — Надеюсь, там хотя бы кормят прилично. — Зато честно, — пожал плечами Юнги, не обращая внимания на его слова. — Жизнь — это ведь как казино. Ты никогда не знаешь, когда выпадет зеро. Так что лучше уж поставить всё на кон, чем потом всю оставшуюся жизнь жалеть, что испугался. И они пошли. Шестеро друзей, объединённых одним страхом и одной надеждой. Их шаги гулко отдавались в тишине ночного кампуса, словно отсчитывая последние секунды перед встречей с тем, что ждало их впереди. Западное крыло. Ночью оно было совершенно другим. Днём здесь царила суета, пахло кофе и свежевыстиранными халатами, а коридоры были наполнены голосами студентов и преподавателей. Но сейчас… Сейчас оно казалось холоднее, жёстче, словно сама смерть решила устроить здесь своё логово. Как будто днём оно притворялось лабораторией, местом, где изучают жизнь, а ночью становилось тем, чем было на самом деле — местом, где правда раздевается до костей, где нет места иллюзиям и притворству. Охрана, которая днём казалась вездесущей, сейчас словно вымерла. Камеры слежения безразлично наблюдали за ними со своих постов, но Чимин, который разбирался в таких вещах лучше других, быстро разобрался с системой безопасности. Замки, которые должны были преграждать путь посторонним, поддавались их точным, слаженным движениям. Но страх делает людей точными. Он не мешал им, наоборот, он обострял их чувства, делая их движения быстрыми и безошибочными. Они двигались тихо, как тени, переговариваясь только жестами и мимикой. Чонгук шёл первым. Его шаги были уверенными, словно он знал дорогу не глазами, а… сердцем. Оно вело его вперёд, к тому самому месту, где пульсировала его боль и его надежда. Казалось, он чувствует Тэхёна, чувствует его присутствие, его страх, его… жизнь. Дверь. Та самая, что вела в морг. Она была старой, обитой металлом, и от неё веяло холодом и формалином. Он остановился. Рука на ручке дрогнула, и в этом движении было столько отчаяния и страха, что у Намджуна, стоявшего позади, перехватило дыхание. Это было как мгновение перед прыжком в бездну, когда ты понимаешь, что назад пути нет, но при этом всё твоё существо восстаёт против этого шага. — Открой, — тихо сказал Юнги. Его голос был лишён эмоций, но в нём слышалась какая-то странная уверенность. Он знал, что Чонгук должен это сделать. Чонгук вдохнул глубоко, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахами химии и смерти. И открыл. Холод. Он ударил в лицо сразу, как только дверь распахнулась. Это был не тот приятный прохладный воздух, который бывает летней ночью, нет. Это был мертвецкий, коченеющий холод, который, казалось, проникал в самую душу. Запах формалина был настолько сильным, что у Джина заслезились глаза, и ему пришлось прикрыть нос рукой. Смерть здесь была не философией, не темой для глубокомысленных рассуждений, нет. Она была… рабочей средой. Привычной, обыденной, как запах кофе в кофейне или шум дождя за окном. Ящики. Бесчисленные металлические ящики , выстроившихся вдоль стен, как безмолвные стражи этого царства теней. В каждом из них покоилось чьё-то прошлое, чьи-то надежды и мечты, оборванные в одно мгновение. Металл скрипел, когда Чонгук открывал их один за другим, и этот звук казался сопротивлением, словно само здание не хотело пускать его в своё святилище. Чонгук двигался резко, лихорадочно, его руки дрожали, когда он открывал очередной ящик. Один. Второй. Третий. Каждый из них был пуст, но от этого страх не утихал, наоборот, он разрастался, как раковая опухоль, пожирая всё его существо. — Чонгук… — тихо сказал Чимин, его голос дрожал, и он сжал руку Юнги так сильно, что тот поморщился. Ему было невыносимо смотреть на страдания друга. Но Чонгук уже не слышал. Весь его мир сузился до этих металлических ящиков, до этого холода и этого запаха. Он был как одержимый, как человек, который ищет своё потерянное счастье в самой преисподней. Ещё один. И ещё. Его дыхание сбивалось, а в горле стоял комок, который мешал говорить. — Пожалуйста… — прошептал он, и в этом слове было столько боли и отчаяния, что Намджун, не выдержав, отвернулся. Ему было страшно. Страшно, что они не успеют. Страшно, что этот страх, который он видел в глазах Чонгука, станет явью. Последний ящик в этом ряду. Он остановился перед ним. Секунда. Она казалась вечностью. В его голове проносились тысячи мыслей, одна страшнее другой. Что если он там? Что если они опоздали? И открыл. Белый саван. Чонгук отдёрнул его, и в этот момент мир для него перестал существовать. Время остановилось, а все звуки и запахи исчезли. Тэхён. Лежал. Тихий. Неподвижный. Такой красивый, словно просто уснул и сейчас проснётся. Но в то же время он был как тот засушенный цветок незабудки, который он оставил Чонгуку. Форма была та же, та же изящность и та же хрупкость, но… но самой жизни уже не было. Это было как смотреть на фотографию любимого человека и понимать, что его больше нет. — Нет… — голос Чонгука сорвался, превратившись в безмолвный крик. Это было не просто слово, это было отрицание реальности. Он не мог поверить в то, что видел. Не хотел верить. Это было как если бы у него отняли всё, что у него было, и заставили смотреть на это. «Порой одна дверь отделяет человека не от комнаты, а от прежней версии самого себя. И если он всё же поворачивает ручку — назад возвращается уже другой».