Часть 25
25 апреля 2026 г., 12:17
Тихий трактир со спертым воздухом. Сквозь узкое, высокое окно лился бледный свет угасающего дня, ложась на каменный пол пыльными прямоугольниками. Аджо стоял у окна, спиной к комнате, вглядываясь в чужой город, в чужую жизнь, что начиналась для него за стенами дворца.
— Ничего не предвещало же, да? — хрипло сказал ХенТао, нарушая тишину. Он сидел на грубом табурете, тяжело опустив плечи.
— Устали — да. После отступления было тяжело… но справились бы.
Он помолчал, потер лицо.
— А теперь… твой отец мечет гром и молнии. Ты с ним говорил?
И криво усмехнулся:
— А мать твоя… тоже страшно. Словно лёд, что треснет и всё разлетится.
Аджо не оборачивался. Его плечи были напряжены под тонкой тканью дорожной туники.
— Аджо, — подал голос Асахи, — даже не знаю, что сказать.
Он отлип от косяка и сделал шаг в комнату.
— Ты же умный. Серьёзно. Думал, ты знаешь, когда голову склонить, а когда — нет.
Он усмехнулся и коротко кивнул в сторону дворца.
— А ты взял и посреди зала… и сам себе яму выкопал.
ХенТао покосился на него, но не перебил.
— Я шёл за тобой, — продолжил Асахи, уже жёстче. — Потому что ты шёл вперёд. А сейчас? Это даже не бой проиграть — это самому выйти с поля.
Молчание.
— Не беспокойся, — наконец произнёс Аджо. Голос его был глухим, как из-под земли. — Это мой выбор. Ты свободен. Контракт расторгнут.
— Да брось ты, — фыркнул Асахи. — Думаешь, всё так работает? «Свободен»…
Он мотнул головой.
— Саюри уже вцепилась в вашу жизнь, не оттащишь. Да и я… я тоже не горю желанием снова спать на земле и считать медяки.
— Ай, случилось так случилось, — вмешался ХенТао, потянувшись за кувшином. — Мир не первый раз переворачивается.
Он налил себе вина, но не пил, а только покрутил чашку в руке.
— Где отсидимся? — он прищурился. — Только не ной, что обратно не пускают. У Короны память долгая.
— Я не собираюсь просить прощения, — Аджо повернулся к ним. В сумеречном свете его лицо казалось бледным, но глаза горели твёрдо.
— Конечно, не собираешься, — усмехнулся Асахи. — Ты же у нас правильный.
ХенТао тихо хмыкнул:
— Упрямая кровь. Весь в родителей. Две скалы… а ты между ними.
Он наконец сделал глоток и с глухим стуком поставил чашку на стол.
— Так что делать будешь? — добавил он уже без насмешки.
Аджо перевёл взгляд с одного на другого. В его глазах была усталость человека, который уже сделал шаг вперёд и теперь не может вернуться.
— Я ещё не думал, — тихо сказал он. Затем подошёл к столу, взял чашку и протянул её. — Наливай. После пойду собираться.
Он выпил залпом, поморщился от терпкого напитка, поставил пустую чашку и, не сказав больше ни слова, вышел из трактира. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
В комнате стало как-то пусто.
— Дурак, — тихо сказал Асахи, но без злости.
ХенТао долго молчал, глядя в чашку.
— Нет, — тихо сказал он. — Я его так учил. Теперь уже не остановится.
***
Аджо молча собирал немногочисленные пожитки. Ему никто не мешал. Родителей не было — они во дворце улаживали последствия того, что он публично натворил. Снаружи поднялся шум: быстрые шаги, короткие приказы, которые исполнялись без лишних слов. Это движение направлялось к нему. И он услышал властный женский голос за дверью. — Где он? – И затем холоднее: — Открой. Дверь распахнулась. Аджо обернулся — и замер. Это была она. — Ну что, герой? — её голос был сладок, как яд. — Снова привлёк к себе внимание? Публичное самоуничижение? Очень… изящно. Благородный изгнанник. Хотя, по мне, — она чуть склонила голову, — просто жалкий неудачник. Аджо устало выдохнул, не сводя с неё взгляда: — Ты пришла чтобы сказать это? — Я пришла посмотреть, как выглядит проигравший. — В её глазах мелькнуло холодное. — Не в первый раз. Ты всё проиграл, Аджо Увара. На мгновение он замер, словно прислушиваясь к этим словам — и к чему-то внутри себя. «Что я проиграл, если не боролся за это?» — промелькнуло у него в мыслях. Он сделал шаг к ней — спокойно, без вызова. Она не отступила. Теперь между ними почти не оставалось расстояния. Он смотрел ей в глаза — внимательно, словно пытаясь найти там ответ, который не мог сформулировать словами. И прежде чем она успела продолжить, он наклонился и поцеловал её. Это было коротко — почти резко. Она застыла. Всего на мгновение, едва уловимое, но реальное — она не сразу поняла, что произошло. Затем её тело отреагировало быстрее мысли: она рванулась назад, и её ладонь, стремительная, как вспышка, метнулась к его лицу. Но Аджо был готов. Он перехватил её руку на полпути, крепко сжав запястье. Они замерли в немом противостоянии: её взгляд пылал яростью и потрясением, его — оставался спокойным, с безразличным вызовом во взгляде. — Идиот, — прошипела она, вырываясь. Она резко толкнула его в грудь, развернулась и направилась к выходу. Уже у двери, почти не оборачиваясь, тихо, сквозь зубы добавила: — Вокруг одни идиоты… Даже он. Аджо остался один. Он медленно провёл рукой по губам, словно стирая её прикосновение, и снова повернулся к окну, за которым его ждало изгнание. — Ты же понял, кто это была? — тихо прозвучал голос Айрис. Он кивнул. Она подошла ближе: — Это опасная девушка, Аджо. Он устало улыбнулся: — Знаю… Айрис выдохнула и со слезами обняла его: — Она права. Ты идиот. Он ответил на объятие, мягко положив ладонь ей на спину: — Всё будет хорошо.***
Паланкин качнулся, мягко впуская её внутрь. Занавес опустился, отсекая внешний мир. Никто не должен видеть её сейчас. — Во дворец, — бросила она. Голос прозвучал резче, чем следовало, с той предательской нотой, которую она заметила сразу и сразу же возненавидела. Внутри повисла тишина, и с первым толчком носильщиков мысли вспыхнули одна за другой: «Он посмел, глупец, ничтожество, изгнанник». Эти слова ложились ровно и точно, возвращая ей привычное ощущение контроля. Но стоило мысли коснуться — «Прикоснулся… поцеловал…» как стройная цепь дала сбой. В памяти слишком отчётливо всплыло ощущение: тёплое, неожиданное, недопустимо живое. Она резко вдохнула, будто отсекая это. «Он ответит за это». Ярость вспыхнула мгновенно — чистая, понятная, удобная. С ней она всегда знала, что делать: направить, подавить, обратить в силу. — Дурак… — прошипела она едва слышно, впиваясь ногтями в ладонь, до боли, до ясности. И всё же неприятное ощущение не исчезало. Унижением был не сам поцелуй — унижением оказалась её реакция. То мгновение, в которой она замерла, позволила себе сбой, позволила застать себя врасплох. Мысль об этом жгла сильнее удара. Потому что в ней скрывалось нечто худшее: у неё был выбор — и она выбрала слабость. Паланкин мягко качнулся на повороте, и в полированной бронзе мелькнуло её отражение — спокойное, холодное, безупречное. Ни единой трещины. Лицо, отточенное до совершенства. Но внутри всё ещё был тот миг, когда он смело шагнул к ней, его взгляд без страха — и собственное, короткое, предательское движение сердца навстречу, которое она не успела остановить. Она закрыла глаза. Нет. Это было недопустимо. «Он ничто…» — повторила она про себя. — «Ничто…». И всё же мысль упрямо пыталась продолжиться — и она оборвала её, не давая оформиться, не позволяя признать, что в этой дерзости было что-то иное, что-то, на что она откликнулась. Снаружи загремели ворота дворца. Азула выпрямилась. В одно мгновение всё лишнее было отсечено. Лицо снова стало спокойным, взгляд — холодным, движения — точными. Она вернула себе привычную форму, ту, в которой не было места ни сомнениям, ни слабости. Принцесса. Наследница. Оружие. И только где-то глубоко, под этой гладкой поверхностью, оставалось тонкое, неустранимое ощущение — словно заноза под кожей. Она ненавидела его за это. За то, что не смогла сразу вытравить из себя этот отклик. Обида. Это более старое чувство — глухое, сжимающее, до боли знакомое. Такое же, как в детстве, когда взгляд матери проходил мимо неё. Нечто, отчего горло сжималось предательским комом, от чего хотелось сжечь дотла весь мир, лишь бы перестать это чувствовать.
