Глава 5: Лихорадка
28 апреля 2026 г., 11:20
— Разводное письмо? — Цзин Шао на мгновение оцепенел, но тут же холодно усмехнулся: — Ты мужчина, и развод никак не скажется на твоем целомудрии или репутации. Но учти: «отвергнутый муж» точно так же не имеет права участвовать в государственных экзаменах и претендовать на чины. Даже если я отпущу тебя, в этой жизни путь к Хуэйши для тебя заказан.
— И чего же ты тогда хочешь? — Му Ханьчжан рывком сел в постели, ледяным взглядом пронзая принца.
Если этот человек вознамерился удерживать его подле себя лишь ради того, чтобы и дальше изощренно издеваться, то Ханьчжан не собирался безропотно сносить удары.
— Я не могу унаследовать престол, а ты не можешь участвовать в экзаменах — выходит, мы в расчете, — уверенным тоном заявил Цзин Шао, и в его низком, чуть магнетическом голосе прозвучала непоколебимая правота.
— ...А? — Му Ханьчжан надолго оцепенел. Его холодное, величественное лицо дрогнуло, и он замер с приоткрытым ртом, выглядя в этот момент на редкость глуповато.
Он чувствовал себя так, словно его мертвой хваткой схватили за горло, подняли на огромную высоту, а затем... внезапно бросили на мягкую подушку.
Видя, в каком оцепенении застыл Му Ханьчжан, Цзин Шао нашел это весьма забавным. Ему даже захотелось протянуть руку и легонько ткнуть его пальцем в щеку, но в этот момент из внешней комнаты донесся голос Мэнси:
— Ванъе, лекарство для Консорта готово.
Прерванный Цзин Шао нахмурился и велел Мэнси внести лекарство. Му Ханьчжан принял бесстрастное выражение лица и опустил голову, храня молчание. Мэнси украдкой взглянула на него и с улыбкой подошла к кровати.
— Ванъе, позвольте этой служанке помочь Консорту принять лекарство? — Мэнси, держа чашу, с неловкостью посмотрела на Цзин Шао, который так и застыл у кровати, не собираясь уходить
Цзин Шао взял чашу с лекарством и махнул рукой, отсылая Мэнси прочь, а затем обернулся к двери и крикнул:
— Дофу!
— Здесь! — Дофу с сияющей улыбкой высунул голову из дверной щели.
— Стереги у двери, — Цзин Шао не смог сдержать смешок, глядя на него. Этому Дофу уже столько лет, а он всё как ребенок.
— Слушаюсь, — Дофу, разумеется, прекрасно понял, что имел в виду Ванъе. Он разогнал служанок по делам, приказал страже разойтись по четырем углам дома, а сам остался караулить снаружи. Убедившись, что никто не сможет подслушать разговор в комнате, он прислонился к колонне и, довольно щурясь, принялся греться на солнышке.
— Ты даже не дослушал меня до конца, — Цзин Шао держал чашу в руках, помешивая лекарство ложкой. — Все эти разговоры — лишь то, что болтают окружающие. Я прекрасно знаю себе цену: даже если бы я женился на самой Королеве-матери Западного рая, мне всё равно не видать того трона.
— Почему Ванъе так говорит? — Му Ханьчжан поджал губы. Судя по тону Цзин Шао, тот намеревался поговорить с ним откровенно, да и выражение его лица не казалось притворным. Неужели он и впрямь всё неверно понял?
Цзин Шао протянул ему чашу с лекарством:
— В четырнадцать лет я ушел в армию и все эти годы провел в гуще сражений. Воевать я мастер, а вот в управлении государством не смыслю ни черта. Посмотри на меня: мне даже придворного лекаря переманить на свою сторону стоит огромных трудов, куда уж с такими способностями за трон бороться?
Му Ханьчжан принял чашу. Так выходит, та сцена с подкупом лекаря, разыгранная прямо у него на глазах, была лишь наглядным примером?
— Я-то всё понимаю, но кто поверит моим словам? — Цзин Шао невольно вздохнул. — Вот возьмем сегодняшний случай: если бы я стал защищать тебя в покоях отца, он бы лишь решил, что я веду двойную игру и искусно притворяюсь. Тогда жизнь стала бы еще сложнее.
Он замолчал. Ведь если он продолжит вести себя столь же заносчиво и лезть на рожон, отец в конечном итоге всё равно не потерпит его присутствия.
Му Ханьчжан одним глотком осушил черную жижу лекарства, чувствуя, как горечь от корня языка проникает в самое сердце. Оказывается, даже принцам и императорским внукам жизнь дается не так уж просто.
Стоило ему поставить чашу, как в рот тут же впихнули засахаренный фрукт. Му Ханьчжан поднял взгляд и увидел, что этот человек с улыбкой вытирает след от лекарства в уголке его губ. Цзин Шао и без того был необычайно красив, а поскольку в обычное время он улыбался редко, сейчас от него и вовсе было не отвести глаз.
Он слышал, что князь Чэн вспыльчив, гневлив и редко позволяет себе улыбку, но со вчерашней ночи этот человек улыбался ему уже не раз. Му Ханьчжан тихо вздохнул: пожалуй, стоит попытаться довериться ему. В конце концов, у него самого не осталось ничего, что могло бы послужить целью для чужих интриг.
— Не то чтобы Ванъе совсем нельзя было переманить на свою сторону лекаря Цзяна, — проговорил Му Ханьчжан, проглотив сладость.
— О? — Цзин Шао с живым интересом посмотрел на него.
Му Ханьчжан чувствовал сильную слабость, поэтому позволил себе откинуться на большую подушку в изголовье кровати:
— Нужно лишь зачислить его сына под ваше командование и подстроить так, чтобы тот совершил какую-нибудь оплошность — не слишком серьезную, но и не пустяковую. А потом останется лишь дождаться, когда старик сам придет к вам с поклоном.
— Цзюньцин... — Цзин Шао посмотрел на него с восторгом.
Он плохо разбирался во внутренних связях Академии медицины. Цзян Хуаня он выбрал лишь потому, что тот славился своей неподкупностью и умением держать язык за зубами; сегодня он пытался задобрить его лишь с одной целью — чтобы старик в будущем как следует позаботился о здоровье Цзюньцина. Но если такого человека удастся заполучить в союзники, это станет поистине щедрым подарком судьбы.
Он порывисто бросился вперед и прижался к его груди:
— Да ты настоящий стратег! С такими талантами я смогу сэкономить даже на жалованье для свиты!
То, что Му Ханьчжан решился раскрыть перед ним свои хитроумные замыслы, означало одно: он наконец-то начал принимать его.
— Кхм-кхм, Ванъе! — от веса навалившегося на него крепкого тела у Му Ханьчжана на мгновение перехватило дыхание.
— Хе-хе, не сиди так, живо ложись обратно. Тебе нужно пропотеть, чтобы жар спал, — услышав его голос, Цзин Шао тут же подскочил, уложил супруга в постель и с силой подоткнул одеяло со всех сторон.
Затем он сам прилег рядом и крепко обнял этот «кокон» вместе с одеялом.
Му Ханьчжан только и успевал хлопать глазами. Не успел он опомниться, как его уже укатали, словно куколку шелкопряда, а сверху, для верности, припечатали «осьминогом». Ему оставалось лишь посмеиваться сквозь слезы: этот парень и впрямь был до невозможности порывист.
Прижатый лицом к груди Цзин Шао, Му Ханьчжан беспомощно заерзал, пытаясь отстраниться и высвободить хоть немного пространства, чтобы вдохнуть.
— Цзюньцин, отныне я буду обо всём тебе рассказывать. И ты тоже делись со мной любыми своими мыслями — так мы никогда не будем ссориться, — Цзин Шао поднял руку, развязал ленту в волосах супруга и ласково потерся подбородком о его макушку.
— Угу, — невнятно отозвался Му Ханьчжан. Согретый в этом коконе и наконец-то полностью расслабившийся, он начал проваливаться в сон.
— Цзюньцин, в день нашей свадьбы мне и впрямь было тошно на душе. Я перебрал с вином и думал: раз уж никто мне не верит, то я просто никому не дам жизни, — Цзин Шао прищурился. Очнувшись, он действительно размышлял об этом: теперь, когда он знал наперед всё, что случится в эти годы, захватить трон было не такой уж невыполнимой задачей. — Но когда я пришел в себя и увидел тебя... я передумал.
Му Ханьчжан ничего не ответил, но весь обратился в слух, боясь пропустить хоть слово.
Заметив, что человек в его руках затих, Цзин Шао решил, что тот уснул. Он нежно погладил его длинные волосы:
— Я подумал... прожить всю жизнь с таким прекрасным человеком, как ты — это ведь тоже неплохо. И совсем не важно, верит мне кто-то другой или нет. Отныне я обязательно буду защищать тебя, и не позволю никому тебя обидеть...
Он еще и сам не до конца понимал, что за чувства питает к супругу, но знал одно: это единственный человек, который остался с ним до самой смерти. В этом перерожденном мире, куда бы он ни бросил взгляд, он видел лишь подозрительность и смертельные ловушки на каждом шагу. И только этот человек был его единственным спасением.
Он должен крепко держать его и больше никогда не отпускать.
Низкий голос звучал как нежный шепот. Цзин Шао говорил это скорее самому себе, даже не подозревая, что человек, которого он так крепко прижимал к груди, втайне едва заметно улыбнулся.
К тому времени как Му Ханьчжан пропотел и жар спал, полдень уже миновал. Цзин Шао заранее отправил Дофу во дворец второго принца, чтобы тот честно повинился перед старшим братом и предупредил о задержке. Хотя императорская семья и была многочисленной, из-за их особого статуса на второй день после свадьбы не требовалось наносить визиты вежливости слишком многим.
Что касается Цзин Шао, то его отношения с окружающими и без того всегда оставляли желать лучшего, поэтому он планировал навестить лишь семью брата. Но раз время перевалило за полдень, ехать уже не стоило. Переодевшись в удобную домашнюю одежду, он с превеликим удовольствием устроился обедать вместе со своим супругом.
Только со стола убрали посуду, как прибежал Дофу и доложил, что прибыли второй принц с супругой. Услышав это, Цзин Шао тут же поставил чашку и бросился к выходу.
— Ванъе! — Му Ханьчжан вовремя перехватил его. — Сначала переоденься, а потом выходи.
— Ой! — Цзин Шао хлопнул себя по лбу. Он совсем забыл, что невестка тоже здесь, и выходить к ней в домашнем виде было бы верхом неприличия. Он принялся поспешно переодеваться.
Пока он не знал о приезде брата, нетерпения не было, но теперь, когда встреча была так близка, в груди затеснилось: ему столько всего нужно было сказать! В этот раз он больше не позволит себе совершать былые глупости.
— Ванъе, я не пойду, — Му Ханьчжан мягко высвободил руку, которую сжал Цзин Шао.
— Почему? — Цзин Шао остановился и с недоумением посмотрел на него. Визит к старшему брату подразумевал церемонию с поклонами и подношением чая, за чем обычно следовал ответный подарок в честь знакомства.
Му Ханьчжан поджал губы:
— Ванъе не поехал в поместье второго принца из-за моей болезни. И хотя вы родные братья, не стоит допускать недопонимания из-за такой мелочи — это того не стоит.
— А? — Цзин Шао на добрую минуту замер в полном недоумении, прежде чем до него дошло: Цзюньцин боится, что если брат увидит его в добром здравии, то решит, будто Цзин Шао просто искал предлог не ехать, и это подорвет их братское согласие.
Не удержавшись, он беспомощно усмехнулся и, приобняв Му Ханьчжана за талию, весело проговорил:
— Цзюньцин, впредь говори всё прямо, а то я туговато соображаю.
Му Ханьчжан бросил на него короткий взгляд и тихо произнес:
— Я запомню, Ванъе. Ступайте скорее.
Он знал, что Цзин Шао связывают с родным старшим братом особенные узы, и скажи он об этом прямо — это могло быть воспринято как попытка посеять раздор между братьями. Будучи «чужаком», который только-только вошел в эту семью, Му Ханьчжан предпочитал взвешивать каждое слово.
— Ты запомнил, что нужно говорить прямо, или то, что я туговато соображаю? — Цзин Шао, видя, как быстро тот согласился, не удержался от шутливой подначки.
— И то, и другое запомнил, — лицо Му Ханьчжана по-прежнему оставалось бесстрастным.
Видя его непоколебимое спокойствие, Цзин Шао необъяснимо для себя подумал, что тот выглядит очень красиво. Убедившись, что поблизости никого нет, он украдкой поцеловал его в щеку и вихрем выскочил за дверь.
Му Ханьчжан смотрел вслед Цзин Шао, медленно коснувшись пальцами щеки, которой коснулся поцелуй, и его губы невольно изогнулись в улыбке.
Так как второй принц прибыл внезапно, Цзин Шао не успел выйти к воротам, чтобы встретить его, поэтому Дофу сразу проводил гостей в чайную комнату павильона Тинфэн.
Павильон Тинфэн — служил Цзин Шао местом для приема гостей, чтения и отдыха. Он располагался уже в пределах внутренних покоев, и сюда допускали только самых близких. Планировка поместья была такова: передние дворы составляли внешнюю часть, а сразу за садом находился павильон Тинфэн. За ним территория разделялась на Восточный и Западный дворы. В Восточном жил сам Цзин Шао, а Западный отводился для женщин.
Убранство чайной комнаты отличалось особым изяществом: изысканные столы, стулья и подставки для цветов были выполнены в стиле Цзяннани. Вместо глухих стен здесь красовались резные дверные панели, закрепленные между колоннами. Зимой, когда их закрывали, в комнате становилось тесновато, но очень тепло; летом же панели снимали, превращая павильон в продуваемую со всех сторон беседку.
На цветочных полках красовались сезонные растения, а по колоннам вились тонкие лозы. В это время года они уже пустили первые почки — нежно-зеленые с золотистым оттенком, они были полны весенней жизни.
На почетном месте в чайной комнате восседал мужчина в простом повседневном одеянии принца темно-желтого цвета. Он обладал стройной фигурой и благородным, статным обликом; даже в самой непринужденной позе в нем чувствовалось величие человека, привыкшего повелевать.
Чертами лица он был на семь частей из десяти схож с Цзин Шао, однако в нем было меньше той суровой воинственности, что отличала брата, и больше непоколебимого спокойствия. Это был Цзин Чэнь — старший сын покойной императрицы и родной брат Цзин Шао по матери.
