Samjokko: The new Sun of Koguryo.

      Сонхва сжал штурвал, и вместе с ним и челюсть. За пару дней к управлению такой махиной не привыкнуть. Переждав шторм, птицы продолжали путь на Кумедзиму. Солнце пряталось за подгоняемыми ветром облаками, и корабль стремительно рассекал волны. Кён, приняв птичий облик, уселся у Сонхва на плече и периодически гаркал, намекая крепко держать руль. Вороны дремали в каютах, а буревестники тщательно драили палубу. На ступеньках, ведущих к штурвалу, сидел Минги и контролировал буревестников. Нижняя белая рубаха как всегда расстегнута чуть ли не до пупка, а верхняя чёрная накидка, любезно отданная Тэилем, вся в заплатках. Вокруг него прыгали ястребы, перекрикиваясь, но он, привыкший, не обращал на них внимания.       – Ну-ка, ну-ка! Вам надо попробовать!       На палубе возник Уён. Он, держа миску с измученными в загадочном соусе овощами, ловко преодолел расстояние от трюма до штурвала на когтистых лапах.       – Штурман Пак...       Чон взглянул сначала на Сонхва, потом на ворона на его плече, и понял, что сам не знает, к кому обращается. И тот Пак, и тот. Но, сначала старшие, конечно.       – Ну-ка! – Он поддел палочкой масляный перец и протянул ворону. Тот схватил овощи клювом, быстро проглотил и довольно тряхнул головой. – Сонхва, ты тоже попробуй!       Совенку пришлось открыть рот и послушно принять подобие дольки кабачка, пропитанного специями.       – Вкусно!       – Отлично! – Ланнер посмотрел на нос корабля, где сидел маленький ворон. – Хонджу-ун! Ты чего там один сидишь? Иди сюда, попробуй!       – Да кого ты уговариваешь... – Минги вздохнул, взглянув на нахохлившегося вороненка. – Он только перечными сухарями и давится.       – Вредина... Пусть, значит, давится!       Юквон, всё это время сидящий в гнезде, неожиданно спикировал вниз и сбил Кёна с плеча Сонхва. Кён недовольно гаркнул на сокомандника, а тот начал прыгать вокруг него. Сипуха и ланнер молча смотрели, как два ворона, играясь, стали драться. За пару дне на корабле Сонхва успел понять, что кажущиеся серьезными вороны совсем не серьёзные. Они то гаркали друг на друга ни с того ни с сего, щипали друг другу перья, хватали из-под носа друг у друга еду и клевали один другому головы. Такое дурачество заставило его расслабиться. Дни в пути текли спокойно, и море больше не бушевало. С сокомандниками он практически не разговаривал. Мог только ерекинуться парой слов, когда возникали совместные дела вроде уборки. Хонджун вытянулся в полный рост и крикнул так, чтобы все птицы на корабле слышали:       – Остров!       Птицы тут же повернулись к нему, чтобы убедиться в его словах. На горизонте и правда замелькал плоский зеленый островок. Кён, отбившись наконец от Юквона, вспорхнул на плечо Сонхва и гаркнул. Хонджун же, бросив взгляд на сипуху, фыркнул и направился в каюту Джихо.       Капитан молча сидел за столом в кабинете, рассматривая лежащий перед ним костяной меч, сделанный из позвоночника совы Ким Джонхена. Джонхен был одним из первых прямых потомков божественных солнечных птиц. Он хотел переубедить Полярный дворец и заставить их оставить идею о вознесению обратно на небо, но ниче не вышло. Полярные совы стояли на своём, и когда во время одной из экспедиций в северные края Джонхен погиб от рук пингвинов, совы забрали его сердце и вынули позвоночник. Того, кто осквернял тела Первых потомков подобным образом, поглощало Солнечное проклятие, заставляя тело гнить изнутри. За осквернением собственного тела, именовавшимся Грехом Саможертвования, тоже следовало наказание. Если птица лишала себя конечности, остаток ее жизни сокращался вдвое. Тэмин, не давший Джонхену спокойно умереть, поплатился за меч из его позвоночника телом, а Джихо, сделавший из своего когтя кинжал, уменьшил себе жизнь на неизвестное количество лет. Сердце потомка было в Полярном дворце и забрать его не представлялось возможности. Не представлялось до появления Сонхва. Джихо надеялся, что совенок поможет им забрать его.       – Капитан... – Хонджун просунул нос в каюту. Ворон вздрогнул и выпрямился. Увидев вороненка, он поманил его рукой, намекая зайти. – Капитан, мы приближаемся к Кумедзиме.       – Хорошо. Всем быть на готове. Мы не знаем, как нас встретят альбатросы. Если они там, конечно, и правда есть... Но, будем надеяться, что всё пройдет тихо. Хонджун кивнул и, бросив взгляд на меч на столе, поднял брови:       – А это...       – Позвоночник первого потомка Солнечной совы. Мы похороним его вместе с сердцами... Вороненок, ты еще не созрел рассказать мне про совенка и ваши души?       Ким, услышав о сипухе, насупился и опустил голову. Джихо усмехнулся, тяжело поднявшись с места, и шагнул к нему.       – Ну, ладно, можешь не рассказывать. Только скажи, – ворон погладил его по взъерошенной черной макушке, – не жалеешь ли о том, что сделал это?       – Это... – Хонджун пожевал губы, обдумывая ответ. – Я не знаю...       – Ты же знаешь, что можешь разорвать Связь душ?       – Мгм...       – Но поплатишься за разрыв несколькими годами жизни.       – Знаю...       – Боишься разорвать или не хочешь? Ким резко поднял на мужчину испуганный взгляд, будто тот читал его мысли. Джихо, решив больше не мучить птенца, вздохнул:       – Ладно, вороненок... Так как Кумедзимы нет на карте, придется нам самим нанести ее. Пришвартуешь корабль?       – Так точно.       Стоило Хонджуну шагнуть в коридор, как он оказался пойман Уёном, и тот отправил ему в рот какое-то подобие картошки. Недовольно промычав, он схватил ланнера за плечо и стал жевать на удивление съедобный картофель, чтобы поскорее выразить своё возмущение:       – Какого черта?!       – Есть надо нормально, а не сухарями давиться!       – Хочу и давлюсь! И, вообще, мы собираемся причалить к острову. Из соседней каюты на шум высунулся Ёсан:       – Причалить?       – Скажи Сану и Чонхо пойти вперед и посмотреть место, чтобы пришвартоваться.       – А остальных воронов будить?       – Разбудим, когда подплывем поближе. Сделаем всё сами. Уён, проверь провизию. Если чего-то не хватает, устроим вылазку чтобы пополнить запасы.       – Так точно!       Ланнер убежал обратно на кухню, а Ёсан отправился к ястребам. Сам же Хонджун прошел в свою каюту, где дремал Юнхо. Сапсан занял своей пернатой тушкой подушку Хонджуна. Ким сел на кровать, погладил его по голове, осторожно взял на руки, стараясь не разбудить, и спрятал за пазухой. Но Юнхо, всё же проснувшись, поерзал у него под рубахой и поднял на него черные глазки.       – Мы приближаемся к острову. Придётся остановиться на пару дней и картографировать его.       Сапсан буркнул в ответ и снова уснул, прижавшись к чужой груди. Баюкая Юнхо, Хонджун вспоминал, как точно так же держал Сонхва тогда, пять лет назад. И белые перья Сонхва были мягкими, и прижимать его к груди, пушистого и теплого, было ужасно приятно. И Ким не мог не вспоминать об этом каждую ночь перед сном, когда в море становилось холодно. Он помнил, как сипуха тоже укачивал его под своим бархатным сюртуком. И теперь, когда они выяснили, что всё это время зря таили обиду друг на друга, тоска по этому теплу стала мучать его еще больше. Вздохнув, он отогнал эти мысли и направился на палубу с сапсаном. Солнце уже успело выглянуть из-за облаков и принялось кипятить океан. Сонхва, неосознанно хмурясь, смотрел на приближающийся островок. Кён же, усевшись на морщинистых лапах на балку бизань-мачты, закурил старую трубку. Рядом с ним сидел Юквон и без передышки тараторил, но его слова не доходили до ушей штурмана, рассеиваясь вместе с дымом. Ёсан же занял гнездо, следя за улетевшими вперед ястребами. Вороненок, бросив взгляд на сипуху, присел на ступеньках рядом с Минги. Тот заглянул ему за ворот рубахи и, обнаружив там спящего сапсана, погладил его пернатую макушку.       – Хонджун, этого острова правда нет на карте?       – Правда. Придётся повозиться и самим нанести его... – Он почесал клюв сапсана, и тот поерзал, но даже не пикнул в ответ, явно намереваясь смотреть сны до тех пор, пока его насильно не растолкают.       Хонджун осторожно передал Минги спящего, и тот спрятал его под своей накидкой, а сам поднялся к рулю. Он долго смотрел на Сонхва, крепко держащего штурвал, на расторепавшиеся жемчужные волосы и нить с камешком на его шее, и думал что сказать, но так и не смог ничего соскоблить с языка. Почему Сонхва так и не разбил камешек? А сам он почему не разбил свой? Наверное, потому, что все эти годы надеялся, что всё это окажется неправдой. И оно оказалось. Пак уставился на него в ответ, и у обоих перья сами полезли из-за ушей. Вороненок тут же отвернулся и заметил возвращающихся ястребов. Чонхо приземлился на кафедру штурвала и заглянул Сонхва в глаза. Тот вздрогнул от внезапно возникшей в голове картинки. Чонхо передал ему то, что видел сам: чистый песчаный берег без рифов и тихую гавань, идеально подходящую для стоянки.       – Совенок, – Кён выдохнул облако дыма, – что там?       – Прибрежная часть чистая, сэр! – Сипуха поднял голову. – Есть хорошее место для причала, можно подойти прямо к берегу!       – Отлично. Давай тихонечко, как я тебе показывал. Юквон, смотри на него, – штурман пихнул ворона локтем, – он пошустрее Бёльсана будет.       Хонджун, прищурившись, всё же решился спросить Сонхва:       – Ты, кажется, что-то знаешь о корабельном деле. Откуда?       – Заинтересовался после твоих рассказов про беркута Джеймса. Прочел пару книжек.       Ким фыркнул, тряхнул руками и ногами и взлетел в гнездо к Ёсану. Усевшись рядом с ним на своих черных лапах, он спрятал лицо по нос в крыльях и уставился на остров. Ёсан, придвинувшись к нему поближе, прошептал:       – Скажи, что между тобой и Сонхва?       – Ничего.       – Вы с ним две вредины. Оба молчите.       – Это... – Хонджун хотел уже было рявкнуть, но обижать вот так сипуху не хотелось, и он вздохнул, смягчившись. – Это только между нами. Сейчас всё уже хорошо. Мы немного поболтали. Не волнуйся об этом.       – Но что, все-таки, между вами произошло? Откуда вы друг друга знаете?       – Прости, Ёсан, я не могу сказать... – Вороненок вернул рукам и ногам прежний вид, оперся спиной на балку и, поджав колени, продолжил смотреть на приближающийся зеленый берег.       Ёсан, смирившись с тем, что ему не суждено узнать тайны, связывавшей Хонджуна с его кузеном, поджал губы. Обернувшись совенком, он уселся на его плечо и потерся пушистой черной макушкой о его голову. Недолго думая, он соскользнул под ворот его верхней рубашки, и ворону не оставалось ничего, кроме как обнять его и позволить посидеть у себя за пазухой. Посмотрев вниз, он бросил взгляд на белую макушку Сонхва, неизменно стоящего за штурвалом, и в голове снова заискрили воспоминания. Отделаться от них никак не выходило. Оставалось только в неизвестно какой по счету раз смотреть их. Он по привычке стал играть с подвеской на шее, которую за все эти годы так и не решился разбить. Когда они с Сонхва стали видеться, в Полярном дворце уже было неспокойно. Птицы вспомнили о существовании сердец первых потомков и стали делиться. Младшие совиные семьи начали выселять из Подярного гнезда. Филины, вставшие во главе гнезда, быстро убрали сычей и красных сипух. Вороны, когда-то служившие корсарами* при совах, устроили бунт и бежали. Тогда убежал и Ёсан. Все юные совята, исключительно мужского пола, считались потенциальными наследниками престола совиного гнезда, и филинам не нравилось такое соперничество. Ёсана это, конечно, возмущало. Он считал, что его страшная сестрёнка, достаточно одаренная сипуха, вполне могла занять трон. Но бедным девочкам и близко не давали к нему подобраться. Женщин побочных семей просто ссылали на дачи, а возможных мальчиков наследников тайно убивали, о чем Кан случайно узнал. И когда вороны взбунтовались и решили уйти, он бежал с ними, чтобы не лишиться жизни, и прихватил с собой Уёна, честно служившего его маленькой семье Черных сипух.

Пять лет назад

      – Попался!       Хонджун схватил Сонхва со спины и повалил в воду. Ночь давно накрыла город, море подостыло. Луна заливала светом песчаный берег, которые облизывали пенный языками волны. Шуршащую тишину под ночным звёздные небом нарушали плеск воды и смех двух птенцов. Хонджун вытащил Сонхва из его особняка, чтобы вместе спуститься к пляжу, лежавщему в сотне метров под скалой, на которой дремал особняк. Бросив всю, до нижних рубашек, одежду в кусты, они, смеясь, плескались у берега. И ни единой птичьей души вокруг.       – Камаги¹, нет! – Сонхва попытался отбиться от рук вороненка, щекочущих его, упал в воду, и потянул парня за собой. Вот уже полгода двое тайно виделись. Ночами они то сбегали в город, то просиживали в саду совиного поместья. Днём они редко могли увидиться: Сонхва занимался с нанятыми для него учителями. Но и Хонджун не валял дурака. Собиравшийся бороздить морские просторы, он учился у старого знакомого Джихо – аиста Кёнмуна. Этот аист честно трудился в ремонте суден и, будучи должником капитана, не смел отказать ему в просьбе воспитать вороненка и показать тому разницу между грот-мачтой и бизань-мачтой.       Хоть днем у птенцов не было шанса встретиться, ночью они были предоставлены только друг другу. Хонджун продолжал свои рассказы о путешествиях беркута Джеймса вокруг света, а Сонхва и рад был слушать, ведь уроки, что ему давали, были невообразимо скучными, и на них не рассказывали ни о чем, кроме как о правилах арифметики и письма и устройстве их страны. Своеобразные уроки географии от его новоиспеченного друга ужасно нравились ему. Словно сладость после пресного обеда. А Ким стал засматриваться на совиные учебники, просил сипуху помочь ему с уроками начертания и понимаем размеров поэтических сочинений.       Но и без веселья не обходилось. Хонджун водил Сонхва в ночные лавочки, чтобы в благодарность за уроки угощать его, на ярмарки, блошиные рынки и барахолки. А этой ночью они решили пойти купаться. Сонхва сперва стеснялся, ничем не прикрытый, но безразличие Хонджуна, совершенно не волнующегося по поводу того, что они увидят друг друга ниже пояса, расслабила его. Замерзнув, они вернулись на берег и поспешно оделись. Одежда прилипла к еще мокрой солёной коже, и от малейшего ветра пробирала дрожь. Сонхва смотрел на безмолвную луну, лившую ртуть украденного света на воду, а Хонджун смотрел на сияющие в этом свете глаза Сонхва. В последнее время его сердце стало как-то странно стучать при виде сипухи, ладони – потеть, а щеки – гореть. Он стал с таким нетерпением ждать их тайных встреч, что его едва не тошнило от предвкушения. Вороненок почти сразу понял, что это. Он читал об этом в какой-то книжке, которую одолживал у Сонхва. Ким придвинулся вплотную, плечом к плечу, бедром к бедру, надеясь, что волнение его сердца каким-то чудесным образом передастся сипухе. Хонджун не знал, в какой момент пришло это чувство. Но оно ему очень нравилось. Такое щекотное и тёплое, сладкое и мягкое. Ему нравилось быть с Сонхва, нравилось касаться его и баюкать за пазухой. Сонхва мягкий, тихий и нежный, белый, как фарфор, и мягкий. И глаза сияли ярче звезд на небе, и руки были холоднее льда.       – Совушка...       – М? – Сонхва улыбнулся, смотря ему в глаза, и не думал отодвигаться. Да, это точно было оно, то самое чувство, про которое Хонджун прочел в книжке. Он просыпался с мыслью о том, что вечером увидит Сонхва, пытался слушать наставления Кёнмуна, но все мысли его только о Сонхва, и после каждой новой встречи он ложился спать со сладкой мыслью о их новом свидании.       – Камаги?.. – Сонхва провел ладонью по его мокрым волосам.       Хонджун, так и не найдя подходящих слов, собрал остатки смелости в кулак и подался вперед, чтобы оставить короткий поцелуй в уголке чужих губ. Сипуха удивленно ухнул, но не сдвинулся с места. Хонджун уже было испугался, что зря сделал это, но Сонхва, схватив его плечо, сам поцеловал его, осторожно и мягко.       – Агими²...       Пак вновь коснулся его губ, уже немного увереннее, и устроил ладонь на его шее. Выходило неловко и смазанно, с привкусм морской соли, и оба дрожали. У Хонджуна перья за ушами встали торчком, и он прильнул ближе и обнял сипуху. Ночной воздух промерз, и оба жались друг к другу, пытаясь согреться. Сонхва нехотя отстранился, чтобы перевести сбившееся от волнения дыхание, и провел пальцами по смольным перьям. Ким прижал его ладонь к своей щеке и, оставив на ней поцелуй, выдохнул:       – Сонхва... Я хочу связать с тобой душу.       У сипухи виски покрылись крошечными перышками, и глаза, округлившись, заблестели.       – Со мной?.. Ты хочешь связать со мной душу?       – Совушка... Агими... – Хонджун коротко поцеловл его в уголок губ. – Сонхва... Я так рад, что мы с тобой встретились... Я люблю наши встречи, люблю, когда ты мне читаешь, люблю читать тебе, мне нравится быть с тобой...       – Мне тоже, камаги...       – Совушка... Через полгода я ухожу в плавание. С воронами. Мы соберём сердца, снимем проклятие Птиц, уберём филинов из Полярного гнезда... Это всё закончится, и мы сможем быть вместе без всего этого! И в следующей жизни я бы тоже хотел быть с тобой, без птиц, без перьев... В каждой жизни...       Сонхва взял его лицо в свои руки, чтобы поцеловать, горячо и крепко. Хонджун, застанный врасплох, едва не повалился на спину. А Пак продолжал целовать его щеки, лоб и нос, едва не задыхаясь. Потому что он тоже этого хотел. Потому что ему надоело гнить в особняке в окружении слуг, надоело быть игрушкой у Полярного гнезда, которую бросили в дальний угол. Да, и, это наглое желание свободы, присущее всем юным птенцам, конечно, толкало его вперед.       – Хонджун... Камаги... – Сонхва потерся носом о его и звонко чмокнул в щеку. – Вороненок... Ты правда хочешь? Будешь со мной в каждой жизни?       Связь душ существовала давно, еще с момента появления солнечных птиц. Связь гарантировала птицам встречу в следующей жизни и в каждой новой, пока они не захотят разорвать ее. Но за разрыв надо было платить. Цена составляла половину лет оставшейся жизни. Страшно было лишиться неизвестного количества лет, и только самые взболамошные птицы соединияли свои судьбы. Ну, а о юных птенцах и говорить было нечего. Разве не романтично сплести судьбы чтобы встретиться в каждой последующей жизни? Разве это не настоящая любовь? У них ведь и мысли и возникало о том, что они когда-то могут расстаться.       – Я правда хочу, совушка... А ты?       – С радостью, Хонджун. Сонхва поцеловал его снова, уже смелее, но так же осторожно, и в животе опять появилось это щекочущее ощущение. Впервые в жизни он чувствовал такое. Так тепло и трепет, такое ничем не объяснимое желание быть с кем-то рядом. Он неспеша пробовал дрожащие губы на вкус, пытаясь насытиться этим приятным ощущением их сладкой близости. Сипуха чувствовал, как Хонджун дрожал не меньше его самого, как хватался за его плечи, и мурашки шли у него по спине то ли от холода, то ли от звонкого соприкосновения их губ.       – Сонхва... – Ворон погладил его по щеке. – Ты свяжешь со мной душу?       – Да!       Хонджун достал из кармана накидки маленький мешочек, в котором оказались два черных камешка на нитях:       – Это гранат. Они кажутся черными, но на свету они красные, очень красивые... Связывать души можно было не только на словах. Птицы могли заключить частички душ в предметы, и чтобы разорвать Связь, одной птице было достаточно сломать предмет, и у другой он тоже ломался сам по себе, выпуская из себя заточённый в нем кусочек души. Ворон отдал один камешек Сонхва, и они, взявшись за руки, сжали подвески в кулаках и переглянулись.       – Совушка, ты точно уверен?       Сонхва закивал, и ворон начал:       – Души свяжу...       – И пусть моя станет твоей...       Камни в их ладонях засветились, а в груди у обоих стало покалывать, и головы стали тяжелыми. Части их душ оказались внутри гранатов. Пак, как полагалось, надел камень со своей душой на шею ворону, а тот отдал ему свой. Взявшись за руки, они посмотрели друг другу в глаза и продолжили.       – От сейчас и до конца дней... – Сонхва чмокнул его в уголок губ.       – Моя жизнь пойдет по пятам твоей.       Камешки снова засияли, на секунду озарив лица птенцов золотым светом, и тут же погасли. Сонхва подался вперед, чтобы оставить на губах Хонджуна еще один поцелуй, и тот улыбнулся, с радостью приняв сладкий подарок. Оба были уверены, что разлучить их не могло ничто.