На заднем дворе

Лето 2017. Третий подъезд, облезлая скамейка и видавшая виды пачка «Парламента». Жара спрессовала двор в бетонную плиту. Даже голуби отсиживались в тени мусорных контейнеров. Сашка щелкает зажигалкой в пятый раз. Пламя дрожит на ветру, но он не прикрывает ладонью — назло. Наконец сигарета тлеет, он затягивается так глубоко, что на секунду чернеет в глазах. Выдыхает сквозь зубы, глядя куда-то в стену гаража. Лёха сидит рядом, сжимая горлышко дешевого портвейна, завернутого в газету. Стекло на ощупь липкое. Он не пьет — просто держит, потому что надо что-то делать с руками. — Кончай курить, как паровоз, — говорит Лёха без злости. Просто факт. — Кончай ныть, — отвечает Сашка и протягивает сигарету. Лёха забирает. Пальцы у них обоих грязные — лазали через стройку за гаражами, ржавые трубы, песок. Он прикладывается к тому же фильтру, не вытирая. Чужие слюни — похуй, они и не такое делили. Затягивается, чувствуя, как горло сжимается смолой. Портвейн отпивает прямо из горла, не чокаясь. Сашка смотрит на его кадык, потом переводит взгляд на облупленный забор. — Слышал, что Михалыч говорил? — спрашивает Лёха голосом, который пытается быть равнодушным. Не выходит. — Про твоего отца. Сашка молчит секунду. Потусовывает ногой окурок, который не затушил. Тот дымится на асфальте. — Слышал, — наконец роняет он. — И че? — Да так. Лёха забирает у него сигарету обратно. Теперь они курят в два затяга, и это уже не про никотин. Это про то, как можно не смотреть друг другу в глаза, но сидеть так близко, что плечо обжигает через тонкую ткань футболки. У Сашки на ключице свежий синяк — разводьями фиолетового, неловко прикрытый воротом. Лёха видит, но не спрашивает. Спрашивать — значит заставлять врать. А врать Сашка не умеет красиво, только зло. — Дай бутылку, — говорит Сашка. Лёха передает. Сашка запрокидывает голову, пьет не морщась. По горлу течет кислая дрянь, греет изнутри как отрава. Становится легче — ровно настолько, чтобы не заебаться окончательно. Он ставит бутылку между ног и вдруг, не глядя, накрывает ладонью Лёхино запястье. Сжимает — сильно, до белых пятен на костяшках. Время течет иначе. Твердо. Без нежности. — Не уходи сегодня, — говорит Сашка. Это не просьба. Это указание, завернутое в хриплый кашель. Лёха смотрит на их руки. У Сашки пальцы длинные и грязные под ногтями. У Лёхи — короче, с заусенцами. Он не переворачивает ладонь, не сплетает пальцы. Просто сидит и позволяет себя держать. — Лады, — отвечает он. Они докурят «Парламент» до фильтра, допьют портвейн до мутного осадка. Потом пойдут в пустую квартиру Лёхи — родители на даче до понедельника. Там, в зале с продавленным диваном и запахом старых носков, всё решится без лишних слов. Утром у Сашки будут новые синяки, но уже не от отца. А у Лёхи — царапины на спине и стойкое ощущение, что 2017-й был последним нормальным годом, когда боль еще можно было перепутать с чем-то живым. Курок не взведен. Но на скамейке остался окурок, прилипший к луже разлитого портвейна, и два следа от кроссовок, уходящие в темноту подъезда.