На заднем дворе

Они заходят в квартиру не включая свет. В коридоре пахнет старым линолеумом и жареной картошкой — Лёхин ужин с прошлого вторника всё ещё живёт в мусорном ведре. Сашка скидывает кроссовки, даже не разуваясь — просто стаскивает пяткой, и они глухо бьются о стену. Лёха не замечает. Он закрывает дверь на два оборота и зачем-то проверяет цепочку. Отца Сашки нет, но привычка остаётся. На кухне они садятся на подоконник. Широкий, холодный, с видом на такую же тоску — панельки, гаражи, редкие фары. Лёха открывает вторую бутылку. Сегодня он купил три. Знал, что понадобится. — Ты бы хоть лёд взял, — говорит Сашка без выражения. Берёт бутылку, пьёт. В горле режет. — Лёд для баб. — А мы кто? Лёха не отвечает. Смотрит, как Сашка тянется за новой сигаретой. Движения резкие, как будто каждое даётся через силу. Пепел сыплется на подоконник, Сашка стряхивает его рукой — небрежно, на пол. Лёха достаёт свою пачку «Винстона» (синий, потому что красный «крепкий, как жизнь» — это уже не смешно). Они сидят на кухне с открытым окном, в полной темноте, и курят в две разные стороны. Как два конца одной сгоревшей спички. — Ты чего хотел? — наконец спрашивает Лёха. Голос низкий, чуть севший от вина. Сашка молчит. Сжимает зубами фильтр. На нём та же футболка, что днём, но теперь видно больше: на предплечье ссадина, похожая на след от ремня. Он не прячет. Наоборот, закатывает рукав выше, будто проверяет — заметит Лёха или нет. Лёха замечает. Взгляд застревает там на секунду. Потом он поднимает глаза на Сашку, и в темноте это выглядит как два тусклых огонька. — Скажи, — просит Лёха. Почти грубо. Потому что нежности они не умеют. — Я хочу, чтобы ты меня ударил, — выдаёт Сашка. Спокойно. Как будто говорит «дай соли». Лёха замирает. Сигарета прожигает фильтр, он тушит её о дно банки из-под колы. Всё внутри сжимается. Не от страха — от злости, потому что он знает этот сценарий. Сашка не умеет по-другому. Если нет привычной боли — он ищет новую. — Не буду, — говорит Лёха. — Тогда сделай что-нибудь. Я не знаю. Просто чтоб я... — Заткнись. Лёха спрыгивает с подоконника. Делает шаг, зажимает Сашку в угол между холодильником и стеной. Упирается ладонью в стену у его головы. Не бьёт. Сжимает пальцы на его плече — там, где нет синяка. Твердо. До боли. Сашка выдыхает — странный, поломанный звук, похожий на облегчение. — Ты дебил, — говорит Лёха в его лицо. — Ты реально дебил. Сашка смотрит снизу вверх. В полутьме у него жесткие скулы и бешеные глаза. Он не просит пощады. Никогда. — Поцелуй меня, — выдыхает он с табачным перегаром. — Или ударь. Выбирай. Лёха выбирает третье. Он оттаскивает его за шкирку от холодильника, разворачивает и толкает в сторону комнаты. Сашка спотыкается о порог, но не падает. Поворачивается, готовый к удару, но Лёха просто проходит мимо, падает на диван, закидывает руки за голову. — Иди сюда. Сашка стоит в проёме. В напряжении всего тела — секунда выбора. Потом он идёт. Плюхается рядом, почти на колени Лёхе. Снова та же схема — хватает за запястье, вдавливает пальцы. В этот раз Лёха отвечает. Сжимает в ответ, смыкает их пальцы в замок — грубо, почти ломая. — Больно? — спрашивает Лёха. — Нет, — врёт Сашка. — Хорошо. Они не целуются. Не в этот раз. Сашка просто падает головой Лёхе на грудь, и тот обхватывает его второй рукой — поперёк спины, не гладя, а просто держа. Как держат вещь, которая может разбиться. Или уже разбилась, а клей ещё не высох. Через десять минут Сашка засыпает. Стиснув зубы даже во сне. Лёха не спит. Он смотрит в потолок, слушает редкие гудки машин за окном и думает о том, что завтра придется объяснять синяки. Не свои. Сашкины. Он вытаскивает из-под подушки телефон — «айфон 5с» в треснутом чехле. Открывает «ВКонтакте», находит диалог с Сашкой. Последнее сообщение: «Выходи» — отправлено в 22:47. Он пишет новое: «Останься завтра тоже». И тут же стирает, не отправив. Лучше просто быть рядом. Без слов. Потому что слова — это то, от чего они оба бегут. На столе в кухне недопитая бутылка. Пепел по всему подоконнику. И две пары кроссовок в прихожей — так близко, что носки касаются друг друга.