На заднем дворе

Зима в горах — это не то же самое, что зима в городе. Здесь она настоящая: снег по колено, ветер, от которого коченеют пальцы даже в варежках, и тишина — такая глубокая, что закладывает уши. Сашка никогда не жил в деревне. Лёха — тоже. Первую неделю они совершают тысячу ошибок: не так топят печку (чуть не спалили сарай), неправильно рубят дрова (Лёха попал себе по ноге, три дня хромал), забывают закрыть дверь — наутро в сарае сугроб. Дядя Рашид наблюдает, покручивая усы. Не помогает, пока не попросят. Когда просят — показывает, объясняет, ругается мягко, по-своему. — Вы как котята слепые, — говорит он. — Но живучие. Это главное. Работа на ферме — скотина, сено, навоз, вода. Сашка ненавидит запах коров, но привыкает. Лёха находит общий язык с овцами — говорит, они глупые, но добрые. Дядя Рашид платит им продуктами и иногда — мелочью на сигареты. Курить в сарае нельзя, они курят на улице, прижавшись друг к другу. Пальцы мёрзнут, сигарета тлеет быстрее обычного. — Лёх, — говорит Сашка в один из таких вечеров. — А ты веришь, что мы выберемся? — Выберемся куда? — Ну… в нормальную жизнь. Где не надо дрова рубить, чтобы не замёрзнуть. Лёха затягивается, выпускает пар вместе с дымом. — А какая она, нормальная? Мы уже живём. Крыша есть, еда есть. Ты есть. — Этого мало. — Для чего? — Чтобы не бояться. Лёха смотрит на него долго. Потом забирает у него сигарету, затягивается последним, тушит о каблук. — Бояться мы всегда будем. Это часть нас. — Грустно как-то. — Реально. Они заходят в сарай, раздеваются, лезут под два пледа — единственное, что у них есть из нормального белья. Печка догорает, но тепло ещё держится. Сашка ложится головой Лёхе на грудь, слушает сердце. — Помнишь, как мы первый раз? — спрашивает он. — В пансионате? — Нет. На скамейке. Когда я сказал «не уходи». — Помню, — Лёха гладит его по волосам. — Ты был пьяный. — Я всегда был пьяный в том году. — А теперь? — Теперь трезвый. И страшно. — Не бойся. Я здесь. Сашка поднимает голову. Смотрит на Лёху — печка догорает, но света ещё хватает, чтобы видеть его лицо. Скулы острые, глаза впали — работа и недоедание сделали своё дело. Но красивый. Такой красивый, что больно. — Лёх, — зовёт Сашка. — М? — Трахни меня. — Сейчас? — Сейчас. Пока я не передумал. Лёха переворачивает его на спину. Смотрит сверху вниз — привычно, как сотню раз до этого. Но сейчас что-то меняется. Вместо обычной жёсткости — осторожность. Вместо спешки — медленность. Он раздевает Сашку, как будто боится сломать. Целует каждый синяк, каждую царапину. Сашка зажмуривается — от этого нежности слишком много, она жжёт сильнее, чем боль. — Не смотри на меня так, — шепчет он. — Как? — Как будто я умру. — Не умрёшь. Я не дам. Лёха входит медленно, до конца. Сашка выгибается, вцепляется ему в плечи — не царапая, просто держась. Лёха двигается тоже медленно, почти лениво. Это не секс. Это что-то другое. Прощание. Обещание. Всё сразу. После они лежат в потёмках. Печка погасла, в сарае холодно, но под пледами тепло от их тел. — Саш, — говорит Лёха в тишину. — М? — Что бы ни случилось, не возвращайся к нему. — К кому? — К отцу. И к тому, что было. Обещай. Сашка молчит. Долго. Потом говорит: — Обещаю. Ты тоже. — Обещаю. Они сцепляют пальцы. За окном воет ветер, где-то лают собаки. 2017-й год умирает. Скоро Новый год, потом весна, потом лето. Они не знают, что принесёт им следующий год. Но знают одно — они встретят его вместе. Это единственное, что имеет значение. Дядя Рашид приглашает их на Новый год в дом. Стол скромный, но душевный: плов, овощи, домашний хлеб. Жена дяди Рашида — тихая женщина в платке — смотрит на них с жалостью и теплом. У них взрослые дети, которые уехали в город, и пустой дом, в котором слишком тихо. — Оставайтесь у нас, — говорит она. — На праздник. Сарай холодный. Они остаются. Сидят за столом, пьют компот, едят плов. Сашка впервые за долгое время чувствует себя почти человеком. Лёха тоже — он даже улыбается, когда дядя Рашид рассказывает истории про свою молодость. В полночь они выходят во двор. Небо чистое, звёзд — как ни разу в городе. Дядя Рашид достаёт старые петарды, взрывает — грохот разносится по деревне. — С Новым годом, — говорит Лёха, глядя на Сашку. — С Новым годом, — отвечает Сашка. Они не целуются при дяде Рашиде и его жене. Только смотрят друг на друга — так, что всё понятно без слов. Ночью они спят в доме, на настоящей кровати. Чистое бельё, пуховое одеяло. Сашка лежит, глядя в потолок. Лёха рядом — дышит ровно, но не спит. — Знаешь, — говорит Сашка. — Я хочу, чтобы у нас когда-нибудь было так. — Как? — Дом. Кровать. Чистое бельё. И чтобы не надо было бояться, что завтра нас выгонят. — Будет, — Лёха берёт его за руку. — Я тебе обещаю. — Ты много обещаешь. — Я выполняю. Сашка поворачивается на бок, смотрит на Лёху. В темноте его лицо кажется чужим — спокойным, почти счастливым. — Лёх, — шепчет он. — А ты боишься, что мы станем как наши старики? — В каком смысле? — Ну… начнём пить. Драться. Ненавидеть друг друга. Лёха молчит. Думает. Потом говорит: — Не станем. — Почему? — Потому что мы знаем, как это — быть ими. И не хотим. Сашка кивает. Придвигается ближе, утыкается носом в Лёхину шею. Дышит — кожей чувствует его пульс. — Я тебя люблю, — говорит он. В третий раз. И каждый раз как первый — страшно и легко одновременно. — Я знаю, — отвечает Лёха. И добавляет после паузы: — Я тебя тоже. Они засыпают под чужое одеяло, в чужом доме, в чужой деревне. Но чувствуют — своё. Потому что своё — это когда вместе. Январь 2018-го. Горы, снег, тишина. И два пацана, которые сбежали от всего, чтобы найти друг друга. Они ещё не знают, что через месяц Лёха найдёт объявление о наборе в ПТУ в Симферополе — бесплатное обучение, общежитие, стипендия. Что они подадут заявления, сдадут экзамены и поступят оба — Сашка на повара, Лёха на сварщика. Что через два года снимут комнату, через три — получат разряд, через пять — отложат на первый взнос за ипотеку. Они не знают этого сейчас. Сейчас они просто лежат в темноте, слушают, как воет ветер, и держатся за руки. Потому что это всё, что у них есть. И этого достаточно. Ровно настолько, чтобы дожить до утра. А утром будет новый день. Новый год. Новая жизнь.