На заднем дворе

Декабрь приходит с ледяным ветром с моря и первыми попытками что-то менять. Они всё ещё на рынке, но Лёха уговаривает дядьку Витю платить по двести рублей каждому — не三百 пятьдесят на двоих. Тот ворчит, но соглашается: пацаны работают лучше взрослых мужиков, не пьют, не воруют. В свободное время Лёха ходит в библиотеку — городскую, старую, с высокими потолками и запахом веков. Берёт учебники за девятый класс — они оба бросили школу после восьмого. Сашка сначала ржёт: — Ты решил в профессора податься? — Заткнись и читай, — Лёха кидает ему учебник по русскому. Сашка читает. Не потому, что хочет. Потому что Лёха сказал. Они занимаются по вечерам на диване, при свете фонарика — розетки на складе нет. Лёха втыкает, Сашка тупит, но медленно, очень медленно, начинает понимать. Дроби, падежи, формулы — мозг скрипит, как несмазанная телега, но работает. — У тебя получается, — говорит Лёха однажды, проверяя Сашкину контрольную по математике. — Врёшь. — Я тебе когда врал? Сашка молчит. Правда — Лёха никогда не врал. Даже когда легче было бы соврать. Они копят деньги. Каждый рубль — в конверт, который прячут под пружины дивана. На жизнь уходит минимум: хлеб, тушёнка, сигареты. Иногда — дешёвое пиво по выходным. Сашка худеет снова, но не жалуется. Лёха следит, чтобы он ел хотя бы раз в день. — Ты как курица, — говорит Лёха. — Клюёшь и всё. — А ты как корова. Жуёшь постоянно. — Я расту. — Ты уже вырос. В ширину. Лёха толкает его в плечо, Сашка падает на диван — смеётся. Они редко смеются. Каждый раз — как праздник. В середине декабря случается страшное. Сашка идёт в магазин за хлебом, возвращается через два часа — злой, с разбитой губой и пустыми руками. — Что случилось? — Лёха вскакивает с дивана. — Ничего. — У тебя кровь на футболке. Сашка садится на пол, прислоняется спиной к стене. Молчит. Лёха садится рядом, ждёт. — Встретил Косого, — наконец говорит Сашка. — Того, из Феодосии. Он в Севастополе оказался. Увидел меня, начал вякать. Сказал, что я должен ему за то, что съебал. Что он меня нашёл и теперь не отпустит. — И что ты? — Послал его. Он ударил. Я ударил в ответ. Потом пришли его кореша. Пришлось валить. Лёха сжимает кулаки. Лицо каменеет. — Он знает, где мы живём? — Не знаю. Я не говорил. Но он может выследить. Лёха встаёт. Начинает ходить по складу — туда-сюда, как зверь в клетке. Сашка смотрит на него, на его сжатые челюсти, на жилку, бьющуюся на виске. — Лёх, — зовёт он. — Успокойся. — Не могу. — Мы уйдём. Завтра же. — Куда? Везде он нас найдёт. — Не найдёт. Уйдём подальше. В горы. В деревню. Там, где его нет. Лёха останавливается. Смотрит на Сашку долгим взглядом. — Ты серьёзно? В деревню? — А что? Дешёво, спокойно. Работа всегда есть — скотину пасти, дрова колоть. — Ты дрова никогда не колол. — Научусь. Лёха подходит, садится на корточки перед Сашкой. Берёт его лицо в ладони — осторожно, обходя синяки. — Ты весь в крови, — говорит он тихо. — Бывало и хуже. — Не должно быть хуже. Никогда. Сашка смотрит на него. В глазах Лёхи — то, что он видел всего несколько раз. Не злость. Не страх. Решимость. — Мы уедем, — говорит Лёха. — Не завтра. Сегодня. — Сейчас? — Сейчас. Собирай рюкзак. Через час они уже на трассе. Ночь, холод, ветер с моря. Сашка дрожит, но не от холода. Лёха держит картонку с новой надписью — «БАХЧИСАРАЙ». Внутреннее чутьё подсказывает: в горы, подальше от побережья. Фура останавливается через полтора часа. Водитель — татарин, круглолицый, с усами — смотрит на них, на синяки, на дрожащие руки. Кивает: — В Бахчисарай? Садитесь в кабину. Расскажете по дороге, от кого бежите. Они рассказывают. Не всё, но достаточно. Водитель молчит, курит, кивает. На подъезде к Бахчисараю говорит: — У меня друг есть, в деревне под городом. Ему нужны работники на ферме. Дом есть — старый, но крыша есть. Если хотите — устрою. — Хотим, — говорят хором. Бахчисарай встречает их запахом гор и сухой травы. Деревня — маленькая, домов двадцать, вся жизнь на улице. Друг водителя, дядя Рашид, окидывает их взглядом, долго молчит. — Доходяги, — наконец говорит он. — Работать сможете? — Сможем. — Жить будете в сарае. Печку сложите сами. Дрова — в лесу. За работу — еда и крыша. Денег не будет до весны. — Идёт, — Лёха протягивает руку. Дядя Рашид пожимает — сильно, до хруста. Сарай оказывается каменным, с земляным полом и дырявой крышей. Но есть окно, дверь и старая печка-буржуйка. Первые три дня они приводят всё в порядок: заделывают дыры, собирают дрова в лесу, налаживают печь. Сашка учится колоть дрова — криво, но бьёт сильно. Лёха таскает воду из родника. На четвёртый день они ложатся спать в тепле. Печка горит, в сарае пахнет дымом и сухой травой — дядя Рашид дал им сена вместо матрасов. Сашка лежит на спине, смотрит в потолок. — Лёх, — зовёт он. — М? — А здесь красиво. — Горы. — И небо. Звёзд дохуя. Лёха поворачивается на бок. Смотрит на Сашку — в свете печки его лицо мягкое, почти спокойное. — Ты рад? — спрашивает Лёха. — Какое-то странное чувство. Будто мы не сбежали, а приехали домой. Лёха молчит. Потом тянется, целует — медленно, в губы. Сашка отвечает. Руки лезут под одежду — грязные, замёрзшие, но живые. — Осторожно, — шепчет Сашка. — Синяки. — Я помню. Секс в сарае — это не как в пансионате. Там было грязно и страстно. Здесь — медленно, почти нежно. Лёха входит в него осторожно, смотрит в глаза. Сашка закусывает губу, чтобы не стонать — стены тонкие, дядя Рашид живёт через стенку. — Терпи, — шепчет Лёха. — Терплю. Они кончают почти одновременно. Сашка — с выдохом в Лёхино плечо, Лёха — с тихим стоном в Сашкины волосы. После лежат в обнимку, смотрят на огонь в печке. — Знаешь, — говорит Сашка. — А может, это и есть счастье. — Что? — Ничего не иметь, но быть вместе. Лёха усмехается. Целует его в висок. — Ты стал философом. — С тобой станешь. Они засыпают под треск дров. За окном — горы, звёзды и тишина, которой не было никогда. В их жизни — 2017 год, конец декабря. Новый год они встретят здесь, в сарае, с банкой тушёнки и бутылкой дешёвого шампанского, которую даст дядя Рашид. И это будет лучший Новый год в их жизни. Потому что они живы. Потому что они вместе. Потому что впереди — целый год, и неизвестность, и страх, но есть ещё кое-что. Надежда. Она трещит в печке вместе с дровами. И греет. Как никогда раньше.