Обнимая шторм

      — Прости, задержалась! — выпалила вдогонку ветру Двенадцатая.       Пару раз из её рук чуть не выбило коробку с ещё тёплыми пышками, из-за которых Двенадцатая пожертвовала десять минут своего и Его обеденного перерыва. Паренёк со смешными вихрами нарочито медленно выполнял её заказ, то и дело кидая пренебрежительные взгляды, которые так и говорили: «Почему я должен тратить на тебя муку и время, выползень?» Пока не получил глухой подзатыльник от дородной дамы, подоспевшей на помощь. Двенадцатая так же глухо поблагодарила обоих и, стирая обиду внутренним ликованием, поторопилась в сторону холмов, поросших редким лесом. Прочь из Города.       И хотя из-за оставленного на время Поста ничто — то есть никто — не закрывало небо, Двенадцатую крутило и вертело непогодой так, что она чуть не улетела в овраг вместе с пышками — потом ищи свищи. С нарастающими грузными тучами потихоньку испарялись как радость, так и видимость тропинки. Но Двенадцатая не сдавалась, упрямо шагала в горку с лёгкой коробкой и тяжёлыми мыслями. В конце концов, это была её инициатива, а значит — ей и расхлёбывать.       В опасном манёвре она перепрыгнута необъяснимую для погоды лужу. Двенадцатая всё время до второй половины дня скакала по улице на своих двоих и не припомнила, чтобы с неба упала хоть капля. Она готова была поклясться, что на языке эта вода осядет морской солью — хотя это не представлялось возможным.       Если, конечно, рядом не был Он.       На её запыхавшийся голос и шаркающую походку Милиционер отреагировал до обидного вяло. Сидел статуей на лавке, подперев подбородок сложенными в замок руками, и смотрел вдаль немигающим взглядом. Лишь дрогнули, скорее от ветра, длинные ресницы.       Двенадцатая тяжело вздохнула от усталости и лёгкой досады и неэлегантно плюхнулась на другую сторону холодной лавки, постаравшись не задеть фуражку. Которая так символично лежала между ними. На коротко же стриженной голове Милиционера трепетал в такт ресницам ярко-жёлтый листик. Двенадцатая подумывала его смахнуть, но тогда ей вновь пришлось бы подняться на нетвёрдые ноги, чтобы дотянуться до макушки; с вероятностью приземлиться на злосчастную фуражку пятой точкой, если ноги её всё-таки подведут.       Расклад был смешным и главное — действенным. Вот тут Милиционеру придётся вернуться к ней с небес на землю; и объясниться за мысленное отсутствие. Они, конечно, договорились, что увидятся и пообедают вместе, как обычные люди. Но какой смысл был лицезреть Его человеческую, но всё ещё внушительную и рослую фигуру без возможности поговорить и посмеяться над рассказом, как она вчера чуть не макнулась головой в дождевую бочку?       Потому что увидела на дне что-то блестящее, но не рассчитала глубину. Из конфуза её вытянул Торопыга, пацанёнок, который вместе с ней, со слов Капитана, «спасал» бесхозные предметы из затопленных районов. Торопыга дышал Двенадцатой в пупок и не выговаривал «р», зато сразу возомнил себя главным в их коллективе из двух горе-спасателей и на правах опытного при каждом удобном случае подтрунивал над младшей коллегой за убыточную медлительность. Теперь ещё историю с бочкой он ей будет припоминать ой как долго.       — Даю сто рублей, что этот фунтик вытянул то, что было на дне, как только я отвернулась. Он вечно так. Что-то увижу — как его след простыл. Он меньше, ловчее и научен взбираться по мокрым камням. Пока я до места доберусь, вещь — как корова языком слизала.       Двенадцатая невесело шмыгнула и куснула пышку.       — Будешь? — спросила она с набитым ртом и протянула кусочек кружившему рядом голубю.       Тот потешно угукнул и, кивая сизой головой, засеменил к раскрытой ладони. Остановился и беспокойно задёргался, будто оглушённый камнем, кинутым детворой.       Двенадцатая уже видела подобное. И ощущала.       Как давление сминает лёгкие, словно рука — пачку сигарет. Как первобытная паника затуманивает разум, крича о примитивном, но верном инстинкте — бежать! бежать!       Волоски на вытянутой руке встали дыбом, как и причёска, которая и так была торчком из-за утреннего марафона по Городу. «Меня же не ударит молния, правда?» — бессознательно подумала Двенадцатая, дёрнула плечами от налетевшего холода и, схватив ускользающую храбрость, посмотрела на Него.       Копируя её движения, Милиционер наконец перевёл на Двенадцатую взгляд, чуть расфокусированный и оттого потусторонний — мутные стеклянные шарики. Необъятное сознание Закона сузилось до искры, мигнувшей холодным светом в зрачках.       — Птичка? Долго ты тут?       Милиционер моргнул два раза, усиленно, до россыпи морщинок, и виновато улыбнулся — так искренне, что обижаться на него было совершенно невозможно.       — Не так долго, всего две пышки слопала, — ответила она и махнула на коробочку, успевшую пойти пятнами от масла. Рука её, однако, приподнялась с трудом, будто сдавленная водой или глубоким сном — это ощущение было ни с чем не спутать.       Лёгкая паника не укрылась от Милиционера и, к огорчению Двенадцатой, причину он считал слишком быстро. Длинная шея и уши с чуть вздёрнутыми мочками мигом покраснели, что на фоне белоснежного воротника выглядело как сигнальный фонарь в ночи.       Он бесконтрольно давил на неё, физически и ментально. Столь великую силу, соизмеримую с силой Атланта, не скрыть так просто в смертной оболочке. Наверное потому, что Милиционер и не хотел.       — Надеюсь, всё спокойно?       Вопрос был глупым: если бы что-то случилось, задавать его было бы некому. Двенадцатую оставили бы тут же — одинокую да в окружении вечно голодных голубей. Она пробежала взглядом по смятым листьям, но сизого собеседника и след простыл. Вокруг вовсе стало как-то подозрительно тихо, даже глухо.       — По-старому, — ответил Милиционер и задумчиво покрутил пышку, зажав её салфеткой.       Двенадцатая смущённо вытерла липкие пальцы, силясь не облизнуть их. Ни она, ни Капитан, ни тем более Курильщик не отличались особо хорошими манерами.       — Хотя нет, одна странность всё же была.       Промелькнувшая в его тоне хитринка неприятно кольнула за шиворот. Или то была капля дождя?       — Вопреки привычкам, Курильщик вышел из квартиры, — многозначительная пауза не предвещала ничего хорошего. — Вышел посреди дня, представляешь?       Милиционер откусил половину пышки, не обронив ни крошки сахарной пудры. Двенадцатую всегда поражала его аккуратность и отточенность во всём. Что фигура, облачённая в форму, что умение держать себя — всё словно было высечено скульптором по канонам идеального человека. Но Двенадцатая знала, что её Страж был далеко не идеален.       Например, его необоснованная неприязнь к Курильщику.       — Я просил не потакать ему, Птичка. Он вытянет из тебя все соки и ничего не даст взамен. Что ты принесла ему на этот раз? Надеюсь, таблетки от эгоизма.       — Ты слишком строг к нему, — сказала в защиту Двенадцатая. — Ему сейчас трудно…       — Всем трудно! Мне ли не знать? — отрезал Милиционер.       Голос его принял форму ветра, порывом разметавшего мелкие камешки по пыльной тропе. Двенадцатая тихо ойкнула, когда один такой ущипнул её за голень, но наклониться, чтобы унять боль, побоялась: на плечи давила неконтролируемая сила, — Его сила, — и грозилась пригвоздить к земле.       Впрочем, Милиционер не заметил её душевных и физических терзаний. Рывком встав с лавки, он сделал два шага к оврагу, пролёгшему между ним и Городом — Городом, который он одновременно любил и ненавидел. Спасаясь от участи быть раздавленной эмоциями неспокойного сердца, из травы выскочила и неуклюже запрыгала прочь бурая лягушка. Двенадцатая успела увидеть, как квакуха остановилась на полпути и обернулась всем тельцем к ней, как бы спрашивая: «А ты чего не бежишь, дура?»       Но у Двенадцатой не было ответа.       Зато вопрос, обидный до слёз, безжалостно запершил в горле:       — Погоди! Ты же не думаешь, что я?..       От волнения ли или потому, что воздух в ногах загустился до неспокойного течения, Двенадцатая, устремившись следом за Милиционером, чуть было не нырнула в овраг, в переплетение зубастых веток и травы, острой, как лезвие.       Перед высотой у неё не было страха: куда бы она ни прыгнула, жухлые и свежие листья, объединившись, всегда подхватят и заботливо поставят на ноги (или не на ноги — в зависимости от высоты и капризов местных Сил). Но больше чем странное поведение Курильщика Милиционер недолюбливал прыжки Двенадцатой. И хотя он принял эту её особенность как страховку на случай возможных инцидентов в работе на Капитана, прыгать самой, в целях увеселительных, было чревато нарваться на строгий выговор. И недовольную мину, которую приходилось лицезреть всему Городу целый день. Двенадцатая не могла так жестоко поступить с ни в чём не повинными жителями.       Несмотря на инцидент, Милиционер перехватил Двенадцатую за локоть и демонстративно резко крутанул по дуге, ставя подальше от пасти оврага. При этом лицо у него было такое, будто кому-то сейчас прилетит назидательный шлепок по заду — как от матери шкодливому ребёнку.       Вновь овладев равновесием и сжав в ладони длинные пальцы Милиционера, Двенадцатая с чувством повторила вопрос:       — Пожалуйста, ты же не думаешь, что я заманила тебя сюда, чтобы Курильщик забрал вещи?       Она ощутила, как её кисть немеет, косточки вибрируют от напряжения, а кожа натягивается до фантомных порезов. Перед Двенадцатой на секунду мелькнула картина, как Милиционер, не справившись с тревогой, выдергивает свою руку из её — и пальцы Двенадцатой раскалываются на мелкие осколки, а на землю сыплется сухая глина да сор-трава. Именно из этой смеси, по авторитетному мнению Торопыги, состояла его коллега.       — Я бы не посмел так тебя обидеть, Птичка, — сказал он и отвёл взгляд, в котором безошибочно читалась вина. Прятать эмоции Милиционеру удавалось так же хорошо, как слона за деревом.       — Но? — надавила Двенадцатая на совесть и беспокойные пальцы в белёсых царапинах.       — Кажется… это я заманил тебя сюда, чтобы увидеть, как Курильщик забирает вещи.       — Оу…       — Ты не должна была заметить, то есть… Чёрт.       Удивительно, как человек — Страж — может мгновенно утратить сосредоточенность и статность, являя миру, а чаще Двенадцатой, настоящего себя — простосердечного мальчишку, на которого взвалили слишком многое. Наука о хитрости, даже в благих целях, так и не была им усвоена. И в то же время Двенадцатая боялась этого. Боялась, когда большое сердце, что нежнее утреннего облака, покроется наледью, а следом превратится в непробиваемый ледяной щит.       — Опять всё испортил, — процедил Милиционер сквозь зубы и аккуратно, но настойчиво убрал руку, как бы Двенадцатая ни пыталась её удержать. — Я понимаю, что ты не делаешь ничего дурного. Напротив. Но Курильщику нужно прекратить цепляться за тебя, как за соломинку. Это погубит вас обоих. Скорее тебя… — прибавил он тише и зашагал обратно к лавке.       — И что ты будешь делать? — так же тихо спросила Двенадцатая.       — Ничего, — сухо ответил он и водрузил злосчастную фуражку на голову, не забыв смахнуть с волос листик цвета солнца — единственное яркое пятнышко в серо-официальной форме. — Главное, что будешь делать ты.       Быстрый взгляд, от которого Двенадцатая не успела увернуться, утянул её на мгновение в хладный и сырой колодец, по горло полный отчаяния и осколков лунного света. И чтобы стряхнуть неприятное наваждение, она в порыве ухватилась за звук своего голоса:       — Уже уходишь? Ещё есть немного времени. Поговорим о другом, не о работе.       — Не о работе?.. — удивлённо переспросил Милиционер, словно не знал, что беседовать можно не только о делах. Цвет его радужки заметно потеплел, но за любопытством посверкивал холодный блеск раскрошенного льда. — После того, что я сделал, ты хочешь, чтобы я остался?       Короткий искренний смех пронзил хмурое облако над их головами, заставив его неспешно поплыть в сторону гор. Проходя мимо, Милиционер легонько коснулся вздёрнутого носа Двенадцатой подушечкой пальца, шероховатой и тёплой.       — Понятно, почему этот балбес к тебе привязался. Все звери тянутся к теплу солнца, даже если предпочитают жить во мраке.       — Да подожди ты! — Она последовала за ним вниз по тропе, но не поспевала за широким шагом. Двенадцатая знала: что стоит моргнуть — и Его сознание вновь разольётся по Городу. Такой вездесущий и недосягаемый. И она крикнула: — Лейтенант!       Он обернулся с удивлённо вздёрнутой бровью. Подобный повелительный тон, что стягивал крепкими силками руки и ноги, мог позволить себе лишь Капитан. А не маленькая преступница, чьё сердце пытается вместить слишком многое. «Может, в этом и заключается твоё преступление, П-012? — думал Милиционер. — В попытке вытянуть на поверхность тех, кто сам цепляется за уродливую корягу и на самом деле не хочет твоей помощи?»       Милиционер хмыкнул и шутливо погрозил пальцем: мол, не доросла так со мной разговаривать.       — В другой раз, Птичка. У нас ещё будет время поговорить.       — Но у меня нет времени! — вновь повысила голос Двенадцатая. Но горькую фразу, пущенную стрелой вдогонку, отбила стена бессердечного вихря. Тогда она осмелела: — Вы ничем не отличаетесь. Оба сбегаете, когда я пытаюсь протянуть руку. Балбесы!       Она знала, что ей будет больно, но чтобы настолько… Отбросив приличия, влекомая бурлящим раздражением, Двенадцатая ринулась вперёд, чтобы схватить, заключить, задержать своего Стража. Но руки смяли не белую рубашку, извечно пахнущую свежим бризом с нотками пряной педантичности, а крошащийся от мельчайшего прикосновения лёд — кусачий и злющий.       «Прямо как Кассирша. И не говори. Они бы с моей стервой спелись. Ага, потом ищи в её сумочке яд, а тебя — мёртвым мордой в супе. Захлопни варежку! Услышит. Кто? Твоя белочка? Нет Его. Куда-то уе…»       Двенадцатая болезненно нахмурилась, когда её уши, словно водой, заложило чужой, грубой речью. Она обволакивала язык едкой слюной с привкусом алкоголя, а в нос била развязностью и саморазрушением. Один голос казался ужасно знакомым; его обладателя несколько недель назад Двенадцатая встретила в магазине «Потоп». Капитана на месте не было, иначе бы рабочий с неопрятной бородой не наговорил ей гадостей и сальных намёков на то, кем Двенадцатая является, если живёт со взрослым мужчиной в одной квартире, не будучи за ним замужем. Двенадцатая тогда не нашлась, что сказать — от испуга и растерянности. Ей было обидно не за себя, а за Капитана, которого посмели увидеть в подобном.       — Интересно, — задумчиво произнёс Милиционер над её головой.       Тёплое дыхание откинуло волосы с глаз, но Двенадцатая боялась открыть веки. Все пять чувств — и шестое в придачу — кричали о неправильности. Стоит увидеть — и она рассыплется на сухую глину да сор-траву. Невнятные голоса и удушливые запахи рвали сознание и лезли под кожу, сплетаясь в абсурдные образы. Не подкреплённые знанием, они зудели и копошились так рьяно, что Двенадцатая ощутила горячую слезу на щеке.       И горячую же, сухую ладонь, прижавшую её голову к гудящей груди. Двенадцатая вздрогнула, когда шеи коснулся прохладный зажим для галстука, но, почувствовав мягкую ткань, а не жгучий лёд, позволила себе расслабиться.       «Бать, я в "Потоп". Смотри, не спускай глаз с белобрысой. Так она безвредная, только малость глуповата. А вот Капитан не дурак, но чего-то держит её рядом, не за красивые же глаза? Да глаза у неё обычные. Нет, Торопыга, что-то тут нечисто. Ты присматривай за ней. Нам…»       — Достаточно, — в Его голосе сверкнуло раздражение.       Вдалеке угрюмо громыхнуло.       — Как ты терпишь это день за днём?       — И ночью.       Милиционер легонько погладил её по плечу, крепко прижимая к себе в кольце рук. Двенадцатая знала, что ему некомфортна подобная близость, но была благодарна за поддержку, особенно физическую. Казалось, что отпусти он её — и она рухнет вниз или вверх, улетит воздушным шариком в невесомость, утонет камнем в пучине. Всё сразу. Каким-то образом Двенадцатая зацепилась за ускользающее могучее сознание Милиционера, и её закрутило в потоке Всеведения. Ощущения ей, мягко говоря, не нравились.       — Сказалось моё отсутствие, полагаю. Они не всегда так открыто выражают свои мысли.       — При мне никто не стесняется, — выдохнула Двенадцатая.       Он неуверенно провёл рукой по её растрёпанным волосам; локоны путались в пальцах, цеплялись за старые ранки, столь глубокие и никогда не заживающие. Иногда Милиционер смотрел на свои руки, будто видел их впервые, стеснительно прятал под стол, когда оставался у них с Капитаном на ужин. Двенадцатая не считала их некрасивыми, поэтому хмурилась, когда он так делал.       — Мне жаль… это слышать. — Но через недолгую паузу весело произнёс: — Послушай-ка это, Птичка.       Двенадцатая опасливо замерла.       «Сколько можно, блохастая? И почему опять в моём гараже, а? Тебе тут кошачьим кормом насыпано? Или написано "родильный дом"? Ешь давай и не разбрасывай писклявок своих. Кнопка если увидит, так обрадуется, что бросит меня одного разгребать вещи. И не дай бог приволочёт их в квартиру, с тобой, блудливой, в придачу. Вы меня, бабоньки, в угол загоните».       Двенадцатая так обрадовалась «писклявкам», что не заметила, как Милиционер невесомо коснулся подбородком её макушки и слушал счастливый ритм маленького, иногда ему непонятного, но такого очаровательного сердца.       «Лейтенант, я знаю, что ты меня слышишь. От привычек не спрячешься. Верни-ка мне Кнопку. Мало того, что опаздывает, так ещё и оставила одного с горе-мамашей. Я, похоже, тут сам не справлюсь. Торопыга не помощничек. Нужна женская рука».       — Принято, — скорее по привычке ответил Милиционер и отпустил Двенадцатую.       Она даже не заметила перехода. Радостно таращилась на Город, который любила. Особенно в такие моменты.       Милиционер улыбался своим мыслям, глядя на неё.       — Не хочешь посмотреть на писклявок? — спросила Двенадцатая.       — Теперь действительно поздно. К тому же кто-то — не будем показывать пальцем — оставил коробку с пышками на лавке. Нехорошо мусорить.       — Я уберу.       Вопреки словам, Милиционер последовал за ней, чуть нестройно, будто пьяно. Так человек, раз услышав заворожившую его музыку, следует за музыкантом в надежде на продолжение.       Они уже подходили к месту, как навстречу им, сердито угукая, задом наперёд перебирал лапками голубь — знакомый сизый собеседник. Резкими клевками он пытался протащить куда-то целую пышку. Воробьи, бусинами усевшиеся на проводах электропередач, поглядывали на такую наглость с громким чириканьем.       — Надеюсь, сизый выкинул коробку.       — Надейся, Птичка.       Переплетение смеха взвилось ввысь и рассыпало по небу крикливых воробьёв.