Новый смысл в старых стенах

***

Зал суда встречает его почти глухой тишиной, что сильно контрастирует на фоне приглушенного гула за дверями, где все еще суетятся папарацци. Чонгук делает шаг внутрь, на ходу поправляя узкий пиджак, словно вместе с тканью выравнивает и себя. Камеры остаются по ту сторону, вспышки — тоже. Внутри нет шума, нет восторженных голосов, нет фанатов. Они здесь и не нужны. Нужна исключительно правда, и она в данном случае не будет красивой. Парень проходит по широкому коридору, кожей ощущая на себе чужие взгляды. Все они не восхищенные, а скорее оценивающие, скользящие по нему, как по объекту, который еще нужно изучить. Большинство из них все еще задаются вопросом: как этот боец сумел заставить самого Ванте встать на его сторону и выйти из тени?! Если бы они только знали… Чонгук чувствует каждый взгляд и немой вопрос, но на него это ничуть не давит. С тех самых пор, как первые громкие заголовки взорвали общество, вышло еще три статьи от Ванте — точные, хладнокровные, уничтожающие. Каждая из них била без промаха, вытаскивая наружу всю грязь, что так долго прятали в федерации: имена, схемы, доказательства, название экспериментального препарата, сломанные карьеры и покалеченные жизни. Сегодня все виновники — здесь. Сегодня их начнут судить. Чонгук проводит пятерней по волосам, откидывая их назад, заходит в зал и… замирает. Потому что видит его… Отец сидит на скамье подсудимых с краю, чуть в стороне от остальных, будто отрешенный от происходящего. Но это лишь видимость. Он так же, как и все, в наручниках. И все равно притягивает взгляд — своей непоколебимой мощью — как нечто, от чего невозможно отвернуться. В нем все та же тяжесть, та же властная, подавляющая аура. Ничего не изменилось и, в то же время, изменилось все. У мужчины те же черты, та же выправка, та же холодная, выверенная сдержанность. Но Чонгук уже не тот, кто когда-то стоял перед ним, сжимая кулаки и пытаясь выцепить хоть каплю сожаления — хотя бы намек… Чон проходит дальше и садится во втором ряду. Его спина максимально прямая, а взгляд направлен четко вперед. Но присутствие отца все равно ощущается тяжелым фоном — как старая ноющая боль, к которой вроде бы привык… но так и не научился ее игнорировать. Слушание начинается. Голоса звучат ровно, официально: фамилии, даты, обвинения. Слова ложатся друг на друга, выстраиваясь в сухую, беспощадную картину. Для Чонгука все это звучит как сквозь вату: коррупция, клевета, манипуляции, сломанные жизни… одна из них — его. Звучат имена жертв, и среди них — Джун Мо. Пальцы сжимаются на краю скамьи сильнее, чем нужно, костяшки белеют, дыхание на мгновение сбивается — резко, почти болезненно. Как тогда… почти два года назад. Когда он стоял один, кричал, пытался доказать, но его не слышали… Когда его списали. Сломали. Превратили в уродскую версию — аморального подонка, насильника, наркомана. Он зажмуривается, пытаясь вырваться из этого потока, — и вместо зала суда перед внутренним взором всплывает нечто уже родное: его старенькая квартирка, запах бинтов и лекарств, тупая боль в руках… и тихий, родной голос. — Ты постоянно борешься не потому, что тебе это нравится, а потому, что ты не можешь по-другому. И еще ты по какой-то причине считаешь себя недостойным лучшего. Тэхен стоит в дверях в своей милой пижаме с сердечками, такой уютный и домашний. В его руках аптечка. — А что, если тебе больше не нужно никому ничего доказывать? Что если пришло время просто… научиться жить дальше? Оставить плохое в прошлом? Когда эти слова прозвучали впервые, Чонгук был слишком поглощен своей неудачей — тем обещанием, которое он не смог сдержать перед могилой брата. Но сейчас — он понимает и соглашается. Парень открывает глаза. — Вызывается первый свидетель по делу номер 28736. Чон Чонгук. Он спокойно поднимается со своего места и без спешки выходит вперед — подбородок чуть вздернут, плечи расправлены. На него смотрят, но теперь — иначе: без презрения и страха, которыми его одарили в этом же зале суда чуть больше полутора лет назад. Теперь в этих взглядах есть вес. И уважение. — Вы подтверждаете, — звучит первый вопрос прокурора, — что лично были свидетелем того, как ваш отец давал Пак Джун Мо запрещенные препараты? Чонгук выдыхает. — Да. — Вы также подтверждаете, что больничные записи, представленные на экране, верны и что вы действительно неоднократно возили потерпевшего в клиники, где ему пытались оказать помощь? — Да. Голос звучит четко и уверенно, без дрожжи. Он не пытается ничего доказать. Это уже сделал за него… Ванте (Тэхен). Чон упрямо смотрит только прямо перед собой, хотя чувствует на себе отцовский взгляд — тяжелый, пристальный, почти осязаемый. Но не позволяет ему зацепиться. Не сейчас… и больше никогда. Вопросы продолжаются. Он отвечает — четко, сдержанно, контролируя каждое слово. А внутри — больше нет той хаотичной ярости. Есть лишь понимание и чувство удовлетворенности. Слушание постепенно подходит к концу. Сегодня — только первый акт, так что окончательный приговор еще не прозвучит. Но самое важное уже произошло: правда сказана вслух. И этого достаточно, чтобы внутри что-то сдвинулось, ослабло, отпустило. Когда все заканчивается, Чон позволяет себе наконец поднять взгляд и посмотреть в глаза собственному отцу. Тот неотрывно смотрит на него в ответ. Взгляд все тот же — холодный, тяжелый. В нем читается презрение… и странная, почти незаметная усталость. Когда-то этого было достаточно, чтобы разрушить Гука изнутри — разобрать на части, заставить сомневаться. Но сейчас… Чонгук просто смотрит в ответ. Спокойно, без внутреннего надрыва и, впервые, без желания что-то доказывать. Он больше не тот, кто ищет одобрения. Не тот, кто ждет признания. Он выдерживает этот взгляд и спокойно отворачивается, уже окончательно. Будто закрывает дверь, за которой осталось прошлое. Навсегда. Выходя из здания суда, Чон коротко улыбается папарацци и садится в собственный автомобиль (Намджун настоял — у бойца его уровня должен быть соответствующий аппарат). Двигатель рычит и машина плавно трогается с места. Чон глубоко выдыхает и впервые за долгое время чувствует… тишину внутри. Не пустую — спокойную. Ту самую, к которой он так долго шел. Финальная точка в этой истории еще не поставлена, но он уже знает, чувствует: она близко. И этого оказывается достаточно, чтобы впервые за долгое время просто вдохнуть полной грудью… А в следующую секунду приходит резкая пустота. Он останавливается на светофоре и опускает взгляд на руки, лежащие на руле — на шрамы, что впитали в себя не одну историю. Все это время у него была цель, был смысл бороться, и был… Тэхен. Тот, кто был рядом, несмотря на всю грязь, что вылили на него. Тот, кто не отвернулся, кто поддерживал его — даже тогда, когда его не было рядом. Парень медленно проводит рукой по лицу и выдыхает. Он соскучился. Черт возьми… он и представить не мог, что можно так сильно скучать по кому-то. Привкус победы не заполняет пустоту — он лишь делает ее заметнее. Потому что счастливые моменты хочется разделить с близкими. За эти несколько лет он стал сильнее, собраннее, спокойнее, научился собирать себя заново после разрушений… А Тэхен за каких-то несколько месяцев научил его не разрушаться вовсе — выбирать себя и идти вперед осознанно. Тэхен был тем, кто сделал его… человеком. А теперь его нет рядом. И Чонгуку остается только одно — надеяться, что он успеет… Успеет защитить самое дорогое, что у него есть. И это не слава и не восстановленная репутация, а тот самый парень в смешной пижаме, который однажды просто оказался рядом — на одной лестничной клетке. И стал всем.

***

Ночь ложится на его район, как старое одеяло — темное, местами потертое, но уже удивительно родное. Тэхен идет медленно, засунув руки в карманы черного пальто и глубже натянув капюшон. Воздух прохладный, пахнет пылью, асфальтом и чем-то… до боли знакомым… Его районом — тем самым, от которого нормальные люди бегут при первой возможности. Парень усмехается, потому что, как ни странно, скучал. На лавочке у подъезда, как и положено этому месту, спит местная достопримечательность — мужчина неопределенного возраста и явно определенного жизненного выбора. Он раскинулся так широко, будто пытается обнять весь мир… или хотя бы эту лавку. Из его руки свисает бутылка, чудом не падая. Тэхен останавливается, смотрит на него пару секунд и тихо фыркает. — Все стабильно, — бормочет он, — рад, что хоть кто-то держит планку. Мужчина в ответ громко всхрапывает, будто подтверждая чужие слова. Тэ на это лишь качает головой и идет дальше. Подъезд встречает его знакомым запахом старого дерева, сырости и чего-то, что невозможно описать, но невозможно забыть. Он медленно поднимается по лестнице — та, конечно же, скрипит. Громко и драматично. Каждый шаг отдается отдельным звуком. Родной этаж — и сердце начинает биться чаще. Не от страха, а от воспоминаний. Лампочка все так же мигает. Парень останавливается и смотрит на нее с теплотой. — Есть вещи, которые не меняются, да? Лампочка, конечно, не отвечает. Но мигает с особым энтузиазмом — как будто согласна. Ким достает ключ… короткая пауза… вдох — и щелчок замка звучит неожиданно громко. Дверь распахивается, и Ким заходит внутрь, не включая свет. Темнота обволакивает сразу, и в следующую секунду сердце пропускает удар — его накрывают воспоминания: тихие разговоры, кофе и рамен по утрам, вечерние тренировки, то, как Чонгук громко двигается по квартире, сшибая все на своем пути… Чонгук, который был слишком близко. Слишком… Парень замирает посреди комнаты. — Чонгук… — почти шепотом, — интересно, как ты там… в новой жизни… — Не жалуюсь, — звучит родной голос прямо за спиной. Ким подпрыгивает так резко, что почти оставляет душу где-то в районе тапочек. — Еб твою… — он оборачивается и только сейчас осознает, что не запер дверь, когда вошел… Гениально, Ким Тэхен! Ты молодец! Особенно когда за тобой охотится опасный человек… Мозги, видимо, совсем отшибло ностальгией… В дверях его квартиры — Чон Чонгук. И сейчас он совершенно не вписывается в обстановку. Как будто кто-то взял дорогую рекламу и случайно вставил ее в старый черно-белый фильм. Новая прическа — виски выбриты, волосы уложены иначе. В брови — пирсинг, в губе тоже. И, черт возьми, как же ему это идет! На нем все тот же спортивный костюм, но уже не простой — фирменный. Сидит идеально, подчеркивая каждую линию сильного тела. Тэхен на секунду просто зависает, мозг пытается обработать информацию… и явно не справляется. — Я… — он моргает, — был уверен, что ты переехал… У тебя же теперь есть деньги… — он обводит взглядом квартиру, — …все это явно не тянет на «жизнь успешного человека». Чонгук молчит. Смотрит внимательно — по выражению лица невозможно понять, злится он или обдумывает что-то важное. Взгляд сосредоточенно скользит по Тэхену, подмечая все изменения: светлые волосы, большие круглые очки, вместо утонченных бежевых оттенков — черная одежда, скрывающая фигуру. Даже в таком виде он выглядит… слишком хорошо. Опасно хорошо. — Мне и тут неплохо. А ты… — голос немного хрипит, — перекрасился… тебе идет, очень. Тэхен фыркает. — Да, нужно было обновить личность. Старую версию, скажем так, сдал в архив. Я вот решил зайти забрать кое-что нужное… — и в этот момент мозг окончательно обрабатывает происходящее. — Подожди-ка… Он прищуривается. — Почему ты до сих пор живешь здесь? Чонгук чуть наклоняет голову. — А ты как думаешь? — Я думаю, — Тэхен делает шаг вперед, — что ты уже давно должен был жить где-нибудь с панорамными окнами и слишком дорогим диваном. Чонгук медленно делает шаг навстречу. — Я здесь, Тэхен… потому что надеялся, что однажды ты вернешься. Тишина. Тэхен моргает. В голове словно носятся маленькие Тэхены под мигающей красной лампочкой и орут что-то нецензурное… — Подожди… — он нервно усмехается, — ты хочешь сказать, что не оставил этот богом забытый район… из-за меня? — Да. Вот так просто, без пафоса и шуток. Тэхен открывает рот… и тут же закрывает его обратно, потому что аргументы внезапно закончились. Чон в этот момент делает еще шаг, и теперь между ними почти не остается расстояния. — А теперь, — звучит спокойно, но твердо, — я тебя никуда не отпущу… Пауза. Взгляд в глаза. —… И я хочу услышать твою историю. Тэхен сглатывает и, несмотря на все происходящее… не может сдержать улыбку. — Знаешь… а я ведь просто зашел за вещами… Чонгук едва заметно усмехается. В его глазах появляется опасный блеск. — Ты правда думал, что я просто приму это? — он нависает над парнем, словно массивная скала. — То, что ты подставился ради меня. Влез во все это… один. Тэхен отводит взгляд, его плечи медленно опускаются. — Ты даже не посоветовался со мной, — продолжает Чонгук уже тише, но от этого куда опаснее, — просто… решил за нас двоих! Он замолкает на секунду, сжимая челюсть. — Ты… — короткий выдох, — очень мне помог. Но я все равно очень злюсь. Тэхен тихо фыркает, не поднимая взгляда. — Ну конечно. Было бы странно, если бы ты не злился. — Я серьезно, — Гук ловит его за подбородок и заставляет посмотреть на себя, — я чуть с ума не сошел, когда понял, во что ты влез. Ким моргает, а затем вдруг улыбается — мягко, почти виновато, но в его глазах мелькает грусть. — Ну… технически я туда уже давно влез. — Ким Тэхен. — Что? — Я сейчас либо получу от тебя ответы добровольно… либо силой. Ты знаешь, это я умею. Тэхен закатывает глаза, но это скорее привычная защита, чем реальная насмешка. — Ой, началось… Великий боец, гроза подъездов и кухонных допросов. — Не увиливай. — Я не увиливаю, я… красиво отступаю. — Назад ты уже не отступишь, — спокойно отрезает Чонгук, — и из квартиры без меня не выйдешь. В его спокойном, уверенном голосе угрозы больше, чем в крике. И Тэхен это чувствует. Он тяжело вздыхает, снимает очки и проводит пальцами по переносице. — Черт… я надеялся, что у меня будет чуть больше времени. — У тебя был месяц. — Ну… я рассчитывал на еще один. Чонгук не улыбается, совсем, но его голос внезапно звучит мягче. — Тэхен, я прошу тебя… Пауза. —… Ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо. Позволь и мне… Слова обрываются, но в них — больше, чем просьба. Тэ опускает взгляд. — Тот человек… — начинает он совсем тихо, — из-за которого я исчез тогда… он не просто «влиятельный». Он контролирует большинство тех, о ком я писал. Чонгук напрягается, воздух в комнате становится тяжелее. — И ты решил снова его разозлить? — Я решил сделать то, что должен. — Один? — Да. — Гениально, — сухо выдыхает Чонгук. — Просто гениально, Ким Тэхен. — Думаешь, ты один чувствовал себя бесполезным? — голос немного дрожит, но парень делает глубокий вдох и продолжает. — Я, как и ты, прекрасно знаю это чувство, когда ты можешь сделать что-то большее, но обстоятельства тебя сдерживают. Он делает шаг вперед. — А ты бы смог? Смотреть, как умирает мама Джун Мо, зная, что за один бой можешь оплатить ей курс химиотерапии? Пауза. — Вот и я не смог смотреть, как ты хоронишь свой потенциал в Чандаме зная, что… Ванте может вернуть тебе крылья. Тишина. Чонгук шумно выдыхает и проводит рукой по волосам… Сдерживается. — Но я не просил тебя рисковать собой. — А я не спрашивал. И тут Тэхен поднимает взгляд. — Потому что если бы спросил, ты бы запретил. — Конечно, запретил бы! — Вот именно! А я не мог просто смотреть, как тебя ломают. Чонгук резко делает шаг вперед. — То есть лучше, если сломают тебя?! — После всего, что я натворил своими статьями… — Тэхен выдыхает. — Сломаться и исчезнуть — это, наверное, самое правильное. Чон замирает, будто его ударили. Он долго смотрит на парня перед собой, словно впервые по-настоящему видит его боль. — Я уже один раз потерял тебя… — начинает он уже тише. Пауза. — Второй раз я не переживу. И сломать тебя я не позволю. Тэхен не отвечает, не может. Гук медленно делает шаг ближе. Еще один. И еще. Теперь между ними почти не остается воздуха. — Я искал тебя… — Я догадываюсь. — Нет, ты даже не представляешь, — он наклоняется. Горячее дыхание обжигает чужую щеку, и у Кима от этого по телу бегут мурашки. — Я приходил сюда каждый день в надежде вновь увидеть тебя. Тэхен замирает, дыхание сбивается, а сердце вот вот проломит грудную клетку. — Поэтому… — голос Чонгука становится ниже, — я тебя больше никуда не отпущу. Горячее дыхание — на уровне чужих губ. — И ты расскажешь мне все. С самого начала. Я хочу узнать тебя… Ванте. Это имя между ними звучит как искра. Тэхен не выдерживает первым… или Чонгук — уже не важно. Расстояние исчезает. Поцелуй — резкий, жадный, будто оба слишком долго себя сдерживали. Руки сами находят друг друга. Тэхен цепляется за массивные плечи, Чонгук — за узкую талию, притягивая ближе, еще ближе, будто этого все равно недостаточно. Воздуха не хватает, но оторваться невозможно. — Черт… — выдыхает Тэхен между поцелуями, — ты всегда так… решаешь вопросы? — Только самые важные, — и снова поцелуй… глубже, горячее. Чон резко подхватывает Кима на руки, словно перышко. Парень лишь тихо выдыхает от неожиданности, но не сопротивляется — наоборот, сильнее обнимает его за шею. — Допрос переносится? — Нет, — глаза в глаза. — Откладывается… на пару часов… Кровать встречает их тихим скрипом. Чонгук не отпускает парня сразу. Руки все еще крепко держат его, будто он правда боится, что тот исчезнет, стоит лишь ослабить хватку. И в этом — больше правды, чем в любых словах. Тэхен хватается за губы напротив, как за спасительный воздух, проводит языком по металлу на краю губы. Пальцы зарываются в чужие волосы, а сквозь шум в ушах слышно, как трещит ткань одежды. Мозг плавится от нахлынувших эмоций и нехватки кислорода. Он осознает, что лежит на холодном одеяле практически голый, лишь в тот момент, когда кожу пробивает дрожь. Мир снаружи просто перестает существовать. Чонгук в полумраке кажется еще массивнее, и Ким смотрит на него снизу вверх. Сердце бьется где-то в горле… слишком быстро. — Ты изменился… — тихо выдыхает он между поцелуями. — Ты… словно стал свободнее. — Ты тоже, — едва слышно отвечает Чонгук. — В лучшую сторону? Чон на секунду отстраняется и смотрит, долго. — Ты как будто стал опаснее… но все такой же мой. Тэхен замирает. Это «мой» оседает внутри, отзываясь теплом, которое невозможно игнорировать. — Чонгук… — Почему ты сейчас выглядишь так, словно готовишься испортить всю романтику? — У меня смазки нет. И я… у меня давно не было… Пауза. Чон утыкается лбом в чужой и тихо смеется, сотрясаясь всем телом. — Ты все-таки мастер слова, Ванте. Парень медленно поднимается с кровати и покидает комнату, а затем и квартиру — в одних… трусах. Киму остается лишь надеяться, что: а) Чон вернется, б) многострадальная лампочка в подъезде не лопнет окончательно от того, что ей придется сейчас узреть… Через пару минут дверь в квартиру вновь открывается, и слышатся шаги. Тэхен так и остается лежать на кровати звездочкой с прикрытыми глазами, словно так все ощущения и эмоции чувствуются ярче. И правда — кровать вновь скрипит под чужим весом, а собственные ребра мягко оглаживают большие горячие ладони. Губы Кима растягиваются в блаженной улыбке ровно до того момента, пока чужой стояк не утыкается ему куда-то в пах. Чонгук… большой… не только в плечах. Об этом стоило подумать раньше. Ким уже сожалеет, что не застраховал заранее собственную задницу, но горячие губы, вновь накрывшие его, напрочь выбивают все мысли из головы, оставляя лишь голые ощущения и желание. И кстати о голых… собственные трусы слишком быстро оказываются где-то на полу, а возле плотно сжатого колечка мышц становится мокро и холодно. — Прости, — звучит совсем близко, у самого уха, — у меня не было времени нагреть смазку, так что придется немного потерпеть. — Думаешь, холодная смазка это единственное, что меня заботит в данной ситуации, товарищ Кинг Конг… или, точнее, Кинг-сайз? Чонгук вновь утробно смеется, после чего снова припадает к чужим губам, растягивая парня пальцами. Первый стон с чужих губ не заставляет себя долго ждать, и движения становятся настойчивее и увереннее. Пальцы на Чоновых плечах сжимаются все сильнее. Ким закусывает губу, насаживаясь уже на три пальца, требуя большего… Пауза. Чон раскатывает латекс по возбужденной плоти, а Тэхен тихо выдыхает, прикрывая глаза и позволяя себе просто быть в этом моменте — без масок, без страха, недомолвок и душевной боли прошлого. Есть только он и Чонгук. И эта близость, к которой они оба так долго шли. Гук входит медленно и аккуратно, не теряя зрительного контакта и стараясь отпечатать в памяти каждую сменяющуюся эмоцию на чужом лице — самом прекрасном в мире. Новый поцелуй выходит отчаяннее предыдущих. Они оба боялись потерять друг друга. И оба ждали этого момента. Ладонь ложится в чужую, переплетая пальцы и сжимая руки в замок. Дыхание горячее. Между ними не остается расстояния. Чонгук утыкается лбом в лоб Тэхена, закрывает глаза и дает себе волю, срываясь на быстрый темп, позволяя себе полностью раствориться в ощущениях. Стоны под ним звучат как песня, а сердце скачет по всей грудной клетке, как бешеное. Эмоции на грани безумия, но они оба не боятся раствориться в этом. Если сумасшествие всегда ощущается так приятно, то им, пожалуйста, два билета в психдиспансер. Каждый толчок, каждое касание — новая искра, заставляющая тело пылать, а душу сгорать дотла. Слишком хорошо. Слишком правильно. Комната сотрясается от громких стонов и участившегося скрипа кровати, и через несколько грубых и глубоких толчков — наступает тишина. Теплая, живая. Дыхание постепенно восстанавливается, но еще долго остается неровным — словно тела уже успокоились, а чувства все еще догоняют происходящее. Они лежат рядом. Пальцы Тэ медленно скользят по груди Чонгука, почти невесомо. Он прикрывает глаза и впервые за этот месяц позволяет себе полностью расслабиться — без напряжения, без ожидания удара, без необходимости бежать. Просто… быть. — Ты правда хочешь остаться здесь со… мной? — тихо, почти шепотом. Чон крепче прижимает его к себе. — Я, в отличие от тебя, никуда и не собирался. В голосе появляется слабая усмешка, но она быстро растворяется. Потому что за ней — слишком много правды. Тэхен тихо выдыхает. — Я думал… так будет правильнее. — Уйти? — Исчезнуть. Чонгук молчит несколько секунд, а потом медленно утыкается лбом в его висок. — Неправильно пытаться справиться со всем в одиночку. Я это сам понял совсем недавно. Тишина. Эти слова оседают глубоко — слишком глубоко. Тэхен открывает глаза и смотрит куда-то в темноту комнаты. — Я боялся, что если останусь… тебя это заденет. — Уже задело, — спокойно, — когда ты исчез. Тэ сжимает губы. — Прости… Чон слегка отстраняется, чтобы посмотреть на него. В его взгляде нет ни упрека, ни злости — только усталость и… облегчение. — Не пытайся делать все один. Это не приказ и не угроза — почти просьба. Тихая, настоящая. Ким долго смотрит на него, словно что-то внутри наконец перестает сопротивляться. — Не буду. Чонгук кивает, будто принимая это обещание. И снова притягивает его ближе — уже спокойно, без напряжения. — Знаешь… — тихо бормочет Тэ, — я вообще не так представлял себе «забрать вещи». Чонгук тихо усмехается ему в волосы. — Я тебе больше скажу: еще минут десять, и мы с тобой снова… «будем собирать вещи». — Если твоим планом было сделать так, чтобы я не смог нормально ходить, то он успешно осуществляется. Ноги у меня уже трясутся, а продолжишь в том же темпе — я и сидеть не смогу. — Ничего, ты мне под утро все и лежа сможешь рассказать. — Ну ты изверг, конечно, — звучит лениво куда-то в чужое плечо. — Это я еще Чимину не сказал, что ты нашелся. Вот где настоящая опасность… Тишина снова накрывает комнату. — Не надо… — звучит почти обреченно, — я сдаюсь! Видишь мои валяющиеся бежевые трусы? Давай считать это моим белым флагом. — Тэхен. — Да? — Я очень скучал. — Я тоже.